Энциклопедия мировой истории

“ФУКО” (”Foucault”, 1986) — сочинение Делеза. Книга состоит из двух частей. В первой — “От архива к диаграмме” — размещены две статьи (”Новый архи­вариус”, “Новый картограф”), написанные Делезом еще при жизни Фуко и явившиеся, соответственно, от­кликами на работы “Археология знания” (1969) и “Надзирать и наказывать” (1975). Вторая часть, в рам­ках которой идеи Фуко служат лишь отправной точкой собственным размышлениям Делеза, — “Топология: мыслить по-иному” — включает статьи: “Страты, или Исторические формации: видимое и высказываемое (знание)”, “Стратегии, или Нестратифицируемое: мыс­ли извне (власть)”, “Складки, или Внутренняя сторона мысли (субъективация)”. Приложение книги имеет на­звание “О смерти человека и о сверхчеловеке”. Книга “Ф.” создана в жанре “поэтического мышления” или “метафорической эссеистики” и поэтому в ней акцен-тированно отсутствует стремление любой ценой до­стичь терминологической четкости и однозначности. Желание логически отстроить понятийные ряды не яв­ляется для Делеза самоцелью. Предельно жесткой вы­ступает лишь его установка на необходимость принци­пиально иного взгляда на природу субъектности и зна­ния, о чем рассуждает и Фуко. Согласно Делезу (статья “Новый архивариус”), работы Фуко “Слова и вещи” и “Археология знания” произвели эффект, сравнимый с тем, как если бы в город был “назначен новый архива­риус”. Его появление не осталось незамеченным: был даже осуществлен компаративный психоанализ между первым из этих сочинений и “Mein Kampf А.Гитлера: тезис Фуко о “смерти человека” оказался неприемле­мым для многих философствующих ортодоксов. По мысли Делеза, Фуко осознанно отказался от рассмотре­ния того, что являлось предметом размышлений пред­шественников: анализ предложений с точки зрения их истинности/ложности либо как объектов веры были вынесены им за скобки философского интереса. С точ­ки зрения Фуко, “высказывания” (его обозначение “предложений”) и де-факто и де-юре встречаются крайне редко: они неотделимы от закона и от “эффекта редкости”. Фуко утверждает: “Клавиатура пишущей машинки — не высказывание, тогда как последователь­ность букв A, Z, E, R, Т, приведенная в учебнике маши­нописи, является высказыванием о порядке букв, при­нятом для французских пишущих машинок”. Как отме­чает Делез, “такие множества не имеют правильной
языковой структуры, и тем не менее это высказыва­ния”. Особо значимым для понимания сути проблемы является, по мысли Делеза, то обстоятельство, что “редкость де-факто” того, “что сказано на самом деле” обусловлено тем, “что одна фраза уже своим наличием отрицает другие, мешает им, противоречит другим фразам, вытесняет их; в итоге получается, что каждая фраза, вдобавок, чревата еще и всем тем, чего в ней не сказано: виртуальным или латентным содержанием, приумножающим ее смысл и предлагающим такую ее интерпретацию, при которой образуется “скрытый дис­курс” со всем его богатством де-юре. Диалектика фраз всегда несет в себе противоречие, существующее по крайней мере для того, чтобы его можно было устра­нить или углубить; типология же пропозиций /инвари­антная семантическая структура, охватывающая ком­муникативную и модальную парадигмы предложения; задает значение истинности или ложности последнего, либо исполняет в этом же контексте роль объекта веры — А.Г./ предполагает абстрагирование, которое на каж­дом уровне находит определенный тип, стоящий выше его элементов. Однако и противоречие и абстрагирова­ние являются способами приумножения фраз и пропо­зиций, поскольку дают возможность противопоставить одну фразу другой или сформулировать пропозицию о пропозиции”. В конечном счете, по мысли Фуко, вооб­ще “мало, что может быть сказано”; высказывания “редки, редки по самой своей сути”, высказывание “всегда представляет собой излучение единичностей, сингулярностей, единичных точек, распределяющихся в соответствующем пространстве” (см. Событий­ность). Делез обращает внимание на то обстоятельст­во, что применительно к “высказываниям” неправоме­рен вопрос об их “происхождении” либо “оригиналь­ности”: как отмечал Фуко, “противопоставление “ори­гинальность-банальность” иррелевантно: между пер­воначальной формулировкой и фразой, которая повто­ряет ее спустя годы, а то и столетия, с большей или меньшей точностью [археологическое описание] не ус­танавливает никакой ценностной иерархии; между ни­ми нет радикального различия. Оно лишь стремится к установлению регулярности высказываний”. Делез от­мечает, что вокруг каждого высказывания мы должны различать “три круга, как бы три пространственных среза”: 1 ) пространство коллатеральное, прилегающее или смежное: его образуют прочие высказывания, от­носящиеся к той же группе; 2) коррелятивное прост­ранство, вмещающее взаимосвязи высказвания с его собственными субъектами, объектами и понятиями; 3) дополнительное пространство, или нескурсивные фор­мации (”политические институты и события, экономи­ческие методы и процессы”): любой общественный институт включает в себя высказывания, такие, напри­мер, как конституция, хартия, договоры, регистрацион­ные и протокольные записи. Дискурсивные отношения с недискурсивными средами образуют границу, “опре­деленный горизонт, без которого те или иные объекты высказываний не могли бы появиться, равно как не оп­ределились бы и места высказываний. Согласно Фуко, “разумеется, нельзя сказать, что политическая практи­ка навязала медицине с начала XIX века такие новые объекты, как повреждения тканей или анатомо-патоло-гические корреляции; однако, она открыла новые поля выявления медицинских объектов (… массы населения, включенные в административные рамки и находящие­ся под надзором… огромные народные армии… инсти­туты, выполняющие больничные функции примени­тельно к экономическим потребностям эпохи и соци­ально-классовым взаимоотношениям). Эту связь поли­тической практики с медицинским в равной степени можно обнаружить и в статусе врача…” Особое значе­ние Делез придает тому обстоятельству, что “как целая группа высказываний, так и каждое единичное выска­зывание представляют собой множества… Существуют лишь редкие множества с единичными точками, с пус­тыми местами для тех, кому случается некоторое время выполнять в них функцию субъекта: накапливающие­ся, повторяющиеся и сохраняющиеся в самих себе ре­гулярности. Множество — это понятие не аксиомати­ческое или типологическое, а топологическое. Книга Фуко представляет собой решающий шаг в развитии теории-практики множеств”. Фуко (наряду с Бланшо) продемонстрировал, что современные философские дискуссии ведутся не столько по поводу структурализ­ма как такового, не только по поводу существования или отсутствия моделей и реалий, которые принято на­зывать структурами, сколько “по поводу места и стату­са субъекта в тех измерениях, которые выглядят не пол­ностью структурированными” (Делез). И далее у Деле­за: субъект суть “субъект речи, он диалектичен, ему присущ характер первого лица, которым начинается дискурс, тогда как высказывание является первичной анонимной функцией, которая позволяет субъекту су­ществовать только в третьем лице, причем лишь в виде производной функции”. Анализируя новаторство “ар­хеологического” подхода Фуко, Делез отмечает его противопоставленность “формализации” и “интерпре­тации”, которые, как правило, смешивались в предше­ствующей традиции анализа смысла текстов. Речь идет о поиске либо “сверхсказанного” во фразе, либо “невы­сказанного” в ней: действительно, методологически очень трудно придерживаться того, что говорится на самом деле, придерживаясь одной лишь записи сказан­ного. Это, по мысли Делеза, не получается даже у линг-
вистики (и в первую очередь у лингвистики), единицы членения которой никогда не находятся на том же уров­не, что и сказанное. Фуко ставит своей целью достичь уровня, где фигурирует сказанное, через позитивность высказывания. По мысли Фуко, археология “не пытает­ся очертить, обойти словесные речевые употребления, чтобы открыть за ними и под их видимой поверхнос­тью скрытый элемент, скрывающийся в них или возни­кающий подспудно тайный смысл; однако высказыва­ние не видимо непосредственно, оно не проявляется столь же явным образом, как грамматическая или логи­ческая структуры (даже если последняя не полностью ясна, даже если ее крайне сложно разъяснить). Выска­зывание одновременно и невидимо и несокрыто”. Как отмечает Делез, на “самых важных” страницах “Архе­ологии знания” Фуко доказывает, что никакое высказы­вание не может обладать латентным существованием, поскольку оно касается действительно сказанного; встречающиеся в высказываниях “пропуски” или про­белы не следует путать с “потайными” значениями, ибо они обозначают лишь присутствие высказывания в пространстве рассеивания, где образуется его “семей­ство”. Так трудно добраться до записи того же уровня, что и сказанное; происходит это потому, что высказы­вание не дано непосредственно, а всегда прикрыто фразами и пропозициями. Следует обнаружить или да­же придумать “цоколь” высказывания, вычленить упо­минавшиеся выше три пространственных среза; и только в множестве, которое предстоит воссоздать, мы сможем обнаружить высказывание как простую запись того, что говорится. По Фуко, “для того, чтобы язык можно было исследовать как объект, разделенный на различные уровни, описываемый и анализируемый, не­обходимо, чтобы существовало некое высказывательное данное, которое всегда будет определенным и не­бесконечным: анализ языка всегда осуществляется на материале слов и текстов; интерпретация и упорядоче­ние имплицитных значений всегда основываются на ограниченной группе фраз; логический анализ систе­мы включает в повторную запись, в формальный язык данную совокупность пропозиций”. Оригинальность Фуко, по мнению Делеза, состоит в способе, которым он определяет для себя свод слов или текстов: не из функции их частотности; не из личных заслуг тех, кто говорит или пишет (неважно, кто их “субъект-автор”). Имеет значение та простая функция, которую базовые слова, фразы и пропозиции исполняют в своем “семей­стве” (например, на основе правил помещения в психи­атрическую больницу). Одним из выводов, вытекаю­щих из размышлений Фуко, является следующий: зна­ние — это не наука и даже не познание; его объект со­ставляют ранее уже определенные множества или четкое множество со своими единичными точками, места­ми и функциями, которые и описывает само знание. По мнению Фуко, “дискурсивная практика не совпадает с научным развитием, которому она может дать место; знание, которое она образует, не является ни необрабо­танным наброском, ни побочным продуктом повсед­невной жизни, образованным наукой”. Как пишет Де­лез, Фуко “удалось преодолеть научно-поэтическую двойственность, еще обременявшую труды Башляра”: главное достоинство “Археологии знания” состоит “в открытии и размежевании тех новых сфер, где и лите­ратурная форма, и научная теорема, и повседневная фраза, и шизофреническая бессмыслица, и многое дру­гое являются в равной мере высказываниями, хотя и несравнимыми, несводимыми друг к другу и не облада­ющими дискурсивной эквивалентностью… И наука, и поэзия являются в равной степени знанием”. Как не­сколько позже (”Новый картограф”) отмечал Делез, “Археология знания” предложила “новый взгляд на все предшествующие книги”: Фуко ввел различие между двумя типами “практических формаций” — “дискур­сивными”, или высказываниями, и “недискурсивны­ми”, или средами. (Медицина конца 18 в. была дискур­сивной, но как таковая взаимодействовала с группами населения, зависевшими от иного типа формации и предполагавшими тем самым существование недис­курсивных сред: “общественные институты, политиче­ские события, экономические практики и процессы”.) По мысли Фуко, эти две формации различны, хотя и пронизывают друг друга: между ними нет ни соответ­ствий, ни изоморфизма, ни прямой причинно-следст­венной связи, ни символизации. В статье “Новый кар­тограф” Делез делает вывод, что Фуко “стал автором той новой концепции власти, которую искали многие, но не смогли ни обнаружить, ни сформулировать”. Ра­нее власть считалась “собственностью” того класса, ко­торый ее завоевал. Фуко доказывает, что власть являет­ся не столько собственностью, сколько стратегией, “она — не столько владение, сколько действие, и пред­ставляет собой не приобретенную или сохраненную привилегию господствующего класса, а следствие со­вокупности ее стратегических позиций”. Этот “новый функционализм”, по Делезу, рисует нам нетрадицион­ную картину природы власти: “неисчислимые пункты противостояния, очаги нестабильности, каждый из ко­торых по своему чреват конфликтами, борьбой и, по меньшей мере, временной инверсией соотношения сил”; власть “не обладает гомогенностью”. Вдасть не является централизованной властью государства: по мысли Фуко, само Государство возникает как результат совместного действия множества механизмов и очагов, расположенных на ином уровне и самостоятельно образующих “микрофизику власти”. Современные об­щества можно определить как общества “дисципли­нарные”, “дисциплина” представляет собой тип влас­ти, технологию, которая пронизывает все возможные аппараты и институты, связывая их между собой, про­длевая их существование, побуждая их к конверген­ции и проявлению в новом режиме. Как отмечает Де­лез, “функционализму Фуко соответствует современ­ная топология, которая не указывает на привилегиро­ванное место в качестве источника власти и не допус­кает точечной локализации”. Пирамидальному образу власти функциональный микроанализ противопостав­ляет строгую имманентность, где очаги власти и дис­циплинарные технологии образуют соответствующее количество неразрывно связанных друг с другом сег­ментов, через которые проходят либо пребывают в них душой и телом (в семье, в школе, а по необходимости и в тюрьме) принадлежащие к массе индивиды. Для власти характерны имманентность ее поля без транс­цендентной унификации, непрерывность ее линии без какой-либо глобальной централизации, смежность сегментов без отчетливой тотализации: т.е. серийное пространство. Власть является не свойством, а отно­шением: “власть проникает в подвластные силы, про­ходит через них и сквозь них, опирается на них, так же как и они в борьбе с нею в свою очередь опираются на все “точки опоры”, которые она образует среди них” (Фуко). Власть не осуществляется посредством идео­логии, даже в тех случаях, когда она направлена на ду­ши, а в тот момент, когда власть оказывает давление на тело, она не обязательно действует путем насилия и репрессий. Прежде чем подавлять, власть “порождает действительность”. И она также порождает истину, прежде чем начинает идеологизировать, абстрагиро­вать или маскировать. По словам Делеза, “одной из на­иболее глубоких тем” в рассматриваемой книге Фуко стала замена … чересчур грубой оппозиции “закон-беззаконие” более тонкой корреляцией “незаконности-законы”. Закон всегда представляет собой сочетание незаконностей, которые он, формализуя, дифференци­рует. Закон — это способ управления незаконностями, теми, которые он допускает, делает возможными или же придумывает в качестве привилегий для господст­вующего класса, и другими, которые он терпит как своего рода компенсацию для подавляемых классов, в то же время используя их в интересах господствующе­го класса; наконец, по Фуко, это способ управления такими незаконностями, которые он запрещает, изоли­рует и пользуется ими, как объектом, но одновремен­но и как средством господства. В “Надзирать и нака­зывать” Фуко совершенствует собственную модель и уже не ограничивается негативным определение од-
ной из форм (формаций) как “недискурсивной”. Со­гласно Фуко, тюрьма, например, представляет собой формацию среды (”карцеральной” среды) и одновре­менно выступает “формой содержания” (содержимым является узник). Но эта форма отсылает не к “слову”, которое могло бы ее обозначать, равно как и не к озна­чающему, для которого она была бы означаемым. Она отсылает к словам “преступная деятельность” или “правонарушитель”, в которых выражается новый способ высказывания (новая форма выражения) о на­рушениях законности, наказаниях и их субъектах. Две эти формы, возникшие в одно время, кардинально раз­личаются. Уголовное право формулирует высказыва­ния в контексте “защиты общества”, задавая код ассо­циации идей между правонарушением и наказанием. Это некий строй языка, классифицирующий правона­рушения, привлекающий правонарушителей к судеб­ной ответственности и “отмеряющий” наказания; это одно из семейств высказываний, а также еще и порог. Тюрьма же становится новой формой воздействия на тело, имеет дело со зримым, не только делает нагляд­но видимым преступление и преступника, но и сама образует некую видимость. Тюрьма до того как стать образом камня, формирует “режим света”, специфиче­ский “паноптизм” (центральная башня, камеры по кругу, надзиратель видит все без риска быть увиден­ным). Итак, согласно Фуко, “строй языка” и “режим света” не обладают одной и той же “формой” и отно­сятся к разным формациям. “Недискурсивные среды” (см. “Археология знания”) обретают позитивную форму: зримая форма в ее противопоставлении форме высказывания. Как подчеркнул Делез, в таком контек­сте книга “Надзирать и наказывать” выдвигает “две проблемы, которые не могла сформулировать “Архео­логия”, так как она основывалась на знании и на при­мате высказывания в знании. С одной стороны, суще­ствует ли вообще в социальном поле какое-либо об­щее основание, независимое от форм? С другой сторо­ны, насколько взаимодействие, подгонка двух форм и их взаимное проникновение гарантированы в каждом конкретном случае?” По мысли Делеза, схема размы­шлений Фуко такова: форма заявляет о себе в двух на­правлениях: она образует или организует разные виды материи; она формирует функции или ставит перед ними цели. К оформленным видам материи относятся не только тюрьма, но и больница, школа и т.д. Наказа­ние является формализованной функцией, равно как лечение и воспитание. Фуко определяет паноптизм ли­бо конкретно как световую организацию, характеризу­ющую тюрьму, либо абстрактно, как некую машину, которая способна пронизывать вообще все высказыва­емые функции. Абстрактной формулой паноптизма
будет уже не “видеть, не будучи видимым”, а навязы­вать какой-либо тип поведения любому человеческому множеству. Множество при этом должно быть умень­шено, помещено в ограниченное пространство; навя­зывание определенного типа поведения осуществляет­ся путем перераспределения в пространстве, располо­жения и классификации во времени, компоновки в пространстве-времени. Такое неформальное измере­ние Фуко обозначает термином “диаграмма” — “функ­ционирование, абстрагированное от любого препятст­вия или трения,., от всякого конкретного использова­ния”. Диаграмма — это уже не архив, это карта, карто­графия, равнообъемная любому социальному полю; это некая абстрактная машина. Любая диаграмма ин­терсоциальна и находится в становлении, она произ­водит новый тип реальности, новую модель истины. Она не является ни субъектом истории, ни чем-то на­ходящимся над историей. Она удваивает историю ста­новлением. Диаграмма у Фуко суть выражение соот­ношений сил, образующих власть согласно ранее про­анализированным признакам; “паноптический аппа­рат — …это способ заставить функционировать отно­шения власти в рамках функции и функцию — через отношения власти”. Диаграмма действует как имма­нентная и неунифицирующая причина: абстрактная машина выступает в роли причины внутренней орга­низации конкретных взаимодействий, осуществляю­щих с ее помощью эти соотношения… в самой ткани формируемых ими схем взаимодействия. Согласно Де­лезу, “Надзирать и наказывать” — это книга, где Фуко явным образом преодолевает очевидный дуализм предшествовавших книг: если знание состоит в пере­плетении зримого и высказываемого, то власть высту­пает как его предполагаемая причина, и наоборот. По мысли Фуко, “не существует отношения власти без коррелятивного формирования поля знания, как зна­ния, которое не предполагало бы и не конституирова­ло бы одновременно отношений власти… Не сущест­вует такой модели истины, которая не отсылала бы к какому-нибудь типу власти; нет ни знания, ни даже на­уки, которые не выражают или не вмешивают в свою практику какую-либо осуществляющую свои функции власть”. Неформальная диаграмма выступает как аб­страктная машина. Делез особо подчеркивает: “маши­ны бывают социальными прежде, чем стать техничес­кими. Или точнее, прежде, чем появляется технология материальная, существует некая человеческая техно­логия”. Инструменты и материальные машины долж­ны быть отобраны диаграммой и приняты в схемы вза­имодействия: например, “развитие от палки-копалки к мотыге, а затем к плугу не выстраивается линейным образом, а “отсылает” к соответствующим коллектив-
ным машинам, видоизменяющимся в зависимости от плотности населения и времени распашки пара”. Вин­товка как инструмент, по Фуко, существует только в рамках “совокупности устройств, принципом которых является уже не подвижная или неподвижная масса, а геометрия отделяемых и составляемых сегментов”. Технология представляет собой явление прежде всего социальное, и только потом — техническое. Тюрьма может существовать в самодержавных обществах как явление маргинальное (письма с королевской печатью о заточении без суда и следствия); как аппарат она на­чинает существовать лишь с того момента, когда новая диаграмма, диаграмма дисциплинарная, дает ей воз­можность переступить “технологический порог”. Как ниже отмечает Делез, резюмируя ход рассуждений Фуко, “это общеметодический вопрос: вместо того, чтобы идти от видимого внешнего, к какому-либо су­щественному “ядру внутреннего”, следует предотвра­тить иллюзорность внутреннего, чтобы вернуть слова и вещи к конститутивности внешнего”. В статье “Страты, или Исторические формации: видимое и вы­сказываемое (знание)” Делез анализирует представле­ния Фуко об “исторических формациях” — специфи­ческих проявлениях функционирования культурного бессознательного в конкретную историческую эпоху в виде различных дискурсивных практик, характерных для каждого времени. Как отмечает Делез, никакая “эпоха” не предшествует ни выражающим ее высказы­ваниям, ни заполняющим ее видимостям. Таковы два самых важных аспекта: с одной стороны, каждая стра­та, каждая историческая формация подразумевает пе­рераспределение зримого и высказываемого, которое совершается по отношению к ней самой; с другой сто­роны, существуют различные варианты перераспреде­ления, потому что от одной страты к другой сама ви­димость меняет форму, а сами высказывания меняют строй. (Высказывания 17 в. регистрируют безумие как крайнюю степень неразумия, психиатрическая боль­ница или тюремное заключение включают его в ан­самбль представлений, в котором душевнобольные объединяются с бродягами, с разного рода извращен­цами.) Каждая страта состоит из сочетания двух эле­ментов: способа говорить и способа видеть, дискур-сивностей и очевидностей. Соответственно, знание, по “совершенно новой” модели Фуко, определяется присущими каждой страте и каждой исторической формации комбинациями зримого и высказываемого. Знание — это схема практического взаимодействия, “устройство”, состоящее из дискурсивных практик высказываний и недискурсивных практик видимос-тей. Знание не является наукой и неотделимо от тех или иных порогов, с которых оно начинается, даже если оно представляет собой перцептивный опыт или ценности воображаемого, идеи эпохи или данные об­щественного мнения. Согласно Фуко, высказывания никогда не бывают скрытыми, но и никогда не прочи­тываются или даже не выражаются. Сравнивая викто­рианскую эпоху с ситуацией сегодняшних дней, Фуко отмечал: “Под прикрытием заботы о языке, который старались очистить так, чтобы секс в нем больше не на­зывался прямо, секс был как бы взят под опеку дискур­сом, который, третируя его, одновременно претендовал на то, чтобы лишить его какой бы то ни было неяснос­ти, равно как и какого бы то ни было подобия воли… Что же касается современных обществ, то они дали се­бе обет не то чтобы держать секс в тени, а, напротив, говорить о нем, но постоянно делая из него тайну”. Вы­сказывание остается скрытым, но только в тех случаях, когда не удается подняться до условий, допускающих его извлечение. С точки зрения Делеза, “все всегда, в любую эпоху проговаривается — это, возможно, наибо­лее важный исторический принцип Фуко: за занавесом нет ничего интересного”. Существование скрытых вы­сказываний означает лишь то, что в зависимости от по­литического режима или условий существования быва­ют разные говорящие и разные адресаты сообщений. Предельно общим условием построения высказываний или дискурсивных формаций, по Фуко, выступала бессубъектность: субъект трактуется им как “ансамбль пе­ременных высказываний”. Субъект представляет собой место или позицию, которые сильно меняются в зави­симости от типа высказывания, да и сам “автор” в не­которых случаях является не более чем одной из таких возможных позиций. На первом плане оказывается не­кое “ГОВОРЯТ”, безымянное бормотание, в котором размещаются позиции для возможных субъектов: “громкое, непрерывное и беспорядочное жужжание дискурса”. Язык либо дан весь целиком, либо его нет вообще. У каждой эпохи свой способ сборки языка, за­висящий от корпуса ее высказываний. Делез отмечает, что немаловажна и мысль Фуко о том, что существуют “игры истины”, или процедуры обнаружения истины. Истина неотделима от устанавливающей ее процедуры. В книге “Использование удовольствий” Фуко, согласно Делезу, “подведет итог всех предшествующих книг, когда продемонстрирует, что истина дается знанию только через “проблематизации”, и что эти проблема­тизации складываются только лишь из “практик”, прак­тик видения и практик говорения. Эти практики (про­цесс и метод) образуют процедуры обнаружения исти­ны, “историю истины”. Статья “Стратегии, или Нест­ратифицируемое: мысли извне (власть)” начинается рассуждениями Делеза о содержании понятия “власть” у Фуко. Делез подчеркивает, что всякие взаимоотношения сил являются “властными взаимоотношениями”. Власть не является формой (например формой-госу­дарством), всякая сила уже является отношением, то есть властью: у силы нет ни другого объекта, ни друго­го субъекта, кроме силы. Насилие представляет собой один из сопутствующих моментов или одно из следст­вий силы, но никак не одну из ее составляющих. Наси­лие разрушает или деформирует определенные тела или объекты; у силы нет других объектов, кроме дру­гих сил, нет иного бытия, кроме взаимоотношений: “это действие, направленное на действие, на возмож­ные или актуальные действия в настоящем или в буду­щем”, это совокупность действий, направленных на возможные действия”. Согласно Фуко, 1) власть не яв­ляется чем-то сугубо репрессивным (она “побуждает, вызывает, производит”; 2) она осуществляется в дейст­вии прежде, чем ею овладевают (ею владеют лишь в детерминируемой форме, как, например, класс, и в де­терминирующей форме, как, например, Государство); 3) она проходит через тех, кто находится под властью не в меньшей степени, чем через властвующих (она проходит через все силы, участвующие во взаимоотношениях). По Фуко, главный вопрос в том, как осуще­ствляется Власть. В книге “Воля к знанию” он отмеча­ет, что в конце 18 в. в обществе конституируется функ­ция управлять и распоряжаться жизнью в рамках како­го угодно множества при условии, что это множество будет многочисленным (население), а пространство — протяженным или открытым. Двумя чистыми функци­ями в новом обществе станут “анатомо-политическая” и “биополитическая”, а двумя видами голой материи - любое тело и любое население. Власть и знание в та­ком контексте гетерогенны, но с элементами взаимодо­пущения и даже примата одного над другим (по удач­ному замечанию современника, “власть как осуществ­ление, знание как упорядочение”). Науки о человеке неотделимы от делающих их возможными отношений власти, которые к тому же поощряют знания, более или менее способные к преодолению эпистемологического порога или к формированию познания. По мысли Фуко, “между техниками знания и стратегиями власти не существует никакой экстериорности, даже они играют свою специфическую роль, и сочленяются друг с дру­гом, исходя из различия между ними”: “власть — знание” выступает как некий комплекс. Если мы попыта­емся, в соответствии с комментируемой Делезом мысли Фуко, определить “свод фраз и текстов с тем, чтобы извлечь из него высказывания, то это можно сделать не иначе, как определив очаги власти (и сопротивления), от которых этот свод зависит … вступая во взаимоотно­шения со знанием, власть порождает какую-то истину, поскольку показывает и заставляет говорить”. Анализируя идею Фуко о “смерти человека”, Делез пишет: “речь не идет о человеке, как о чем-то составном, будь то концептуальном, существующем, воспринимаемом или выразимом. Речь идет о составляющих силах чело­века: с какими другими силами они сочетаются и какое соединение из этого получается? В классическую эпо­ху все силы человека соотносились с одной-единственной силой, силой “репрезентации”, которая притязала на то, чтобы извлечь из человека все, что в нем есть по­зитивного или же возвышаемого до бесконечности. В результате получалось, что совокупность таких сил об­разует Бога, а не человека, и человек мог предстать только между порядками бесконечного… Для того что­бы человек предстал как специфическое составное яв­ление, нужно, чтобы составляющие его силы вступили во взаимоотношения с новыми силами, которые укло­няются от контакта с силой репрезентации и даже уст­раняют ее. Эти новые силы являются силами жизни, труда и языка в той мере, в какой жизнь обнаруживает “организацию”, труд — “производство”, а язык — “фи­лиацию”, которые ставят эти силы за пределы репре­зентации. Эти смутные силы, порожденные конечнос­тью, изначально не являются человеческими, но они входят в контакт с силами человека, чтобы вернуть его к его собственной конечности и наделить его историей, чтобы он делал собственную историю как бы во второй раз… В новой исторической формации XIX века имен­но человек оказывается сформированным из множест­ва составляющих его “растиражированных” сил. Ес­ли… силы человека войдут в контакт еще с какими-ни­будь силами… на этот раз получится “нечто иное”, что уже не будет ни Богом, ни человеком: похоже, что смерть человека следует за смертью Бога в интересах новых составляющих… То, что человек представляет собой фигуру из песка между морским отливом и при­ливом, следует понимать буквально: такая композиция может появиться между двумя другими — композици­ей из классического прошлого, которое не знало чело­века, и композицией из будущего, которое уже не будет его знать”. Цитируя последнее предложение (заключи­тельную фразу книги Фуко “Слова и вещи”), Делез во­прошает: силы человека, вступившие во взаимоотно­шения с силами информации и образовавшие совмест­но с ними неделимые системы “человек-машина”, — может это “союз человека уже не с углеродом, а с крем­нием”? Анализируя “самые блестящие страницы” “Во­ли к знанию”, Делез отмечает: “Когда диаграмма влас­ти уходит от модели автократии, чтобы предложить дисциплинарную модель, когда она становится “био­властью” и “биополитикой” населения, становится за­ботой о жизни и управлением жизнью, то новым объек­том власти вдруг становится жизнь. И тогда право постепенно отказывается от того, что составляло приви­легию суверена, от права на умерщвление (смертная казнь), но при этом позволяет творить тем больше гека­томб и геноцидов: не ради возвращения к стародавне­му праву на убийство, а, наоборот, во имя расы, во имя жизненного пространства, ради улучшения условий жизни, ради выживания нации… Однако, когда власть таким образом избирает своим объектом или целью жизнь, сорпотивление власти тоже начинает ссылаться на жизнь и обращает ее против власти”. Или словами Фуко: “жизнь как политический объект оказалась неко­торым образом пойманной на слове и обращенной про­тив системы, которая пыталась ее контролировать”. Спиноза писал: “Неизвестно, на что способно челове­ческое тело, когда оно освобождается от навязанной ему человеком дисциплины”. Фуко добавил: неизвест­но, на что способен человек, “пока он жив” как сово­купность “сопротивляющихся сил”. Рассматривая в за­ключительных разделах работы идеи “складки” у Фуко и его интерпретации концепции “сверхчеловека” (см. Складка, Сверхчеловек), Делез видит “печаль” мыс­лителя в проблеме: “если власть учреждает истину, то как можно помыслить “власть истины”, которая уже не была бы истиной власти, истиной, исходящей от трансверсальных линий сопротивления, а отнюдь не от инте­гральных линий власти?” Фуко оперирует тремя изме­рениями: а) отношения, наделенные формой, формали­зованные в стратах (Знание); б) взаимоотношения сил на уровне диаграммы (Власть); в) отношение (”не-отношение”) к внешнему (Мысль). Возникает проблема: “глубже ли внутреннее любого внутреннего мира”, по­добно тому, как внешнее более отдаленно, чем весь внешний мир? Внешнее — это не застывший предел, это движущаяся материя… это не нечто иное, отличное от внешнего, это как раз и есть внутреннее внешнего. По мысли Фуко, немыслимое находится не снаружи мысли, а в самой ее сердцевине, как невозможность мыслить, которая удваивает или углубляет внешнее… Начиная с XIX века наличные измерения конечного стали как бы стягивать внешнее в складки, сокращая его, образуя некую “глубину”, своего рода “втянутую в себя толщину”. Понимание древними греками того, что отношение к самому себе как самообладание есть “власть, которую осуществляют над самим собой в рамках власти, которую осуществляют над другими”, по мысли Фуко, явилось сгибанием внешнего на прак­тике. Было осознано то, что господство над другими необходимо удваивать господством над собой, что обя­зательные правила власти необходимо дублировать фа­культативными правилами пользующегося ими свобод­ного человека. Греки “согнули силу, которая при этом не перестала быть силой. Они соотнесли силу с ней самой”. Согласно Делезу, “основополагающая идея Фуко состоит в том, что измерение субъективности является производным от власти и от знания, но не зависит от них”. Фуко формулирует несущую конструкцию ново­го проекта: субъективация свободного человека обер­нулась подчиненностью: с одной стороны, это “подчи­нение другому через подконтрольность и зависимость” со всеми вводимыми властью процедурами индивидуа­лизации и модуляции, направленными на повседнев­ную жизнь и интериорность тех субъектов, кого власть назовет своими подданными; с другой стороны, это “привязка (каждого) к своей собственной идентичнос­ти через сознание и самосознание”, со всеми техника­ми моральных и гуманитарных наук, которые образуют знание субъекта. Субъективация, отношение к себе формируются непрерывно, путем — в интерпретации Делеза — образования “четырех складок субъективации”: 1) складка, охватывающая материальный компо­нент нас самих (у древних греков — тело и его удо­вольствия); 2) складка, посредством которой соотноше­ния сил превращаются в отношение к себе; 3) складка знания, или складка истины, которая “образует отно­шение истинного к нашей сущности и нашей сущности к истине, которая представляет собой формальное ус­ловие для всякого знания, для любого познания”; 4) складка самого внешнего: от этого внешнего субъект в своих разных модусах ожидает бессмертия или вечнос­ти, спасения или свободы, а то и смерти, отрешеннос­ти. Четыре складки подобны конечной, формальной, действующей, материальной причинам, субъективнос­ти или интериорности как отношению к себе. По Деле­зу, субъект каждый раз “творится заново, как очаг со­противления, сообразно ориентации складок, субъек­тивирующих знание и изгибающих власть”. Борьба за современную субъективность происходит через сопро­тивление двум современным формам подчинения: 1) нашей индивидуализации согласно требованиям влас­ти; 2) закреплении за каждым индивидуумом раз и на­всегда всеми определенной, известной и познанной са-
мотождественности. В этом случае борьба за субъектив­ность принимает вид права на несходство и вариатив­ность, права на преображение. Как отмечает Делез, “ос­новной принцип” Фуко заключается в следующем: “вся­кая форма есть соотношение сил”. Речь идет о том, что­бы узнать, с какими иными силами вступают во взаимо­действие силы в человеке при той или иной историчес­кой формации и какая форма получается из этого соот­ношения сил… Силы в человеке не обязательно участву­ют в образовании формы-Человека, но могут участво­вать в ином составе, в иной форме… Для того чтобы форма-Человек возникла или обрисовалась, необходи­мо, чтобы силы в человеке вступили во взаимоотноше­ния с весьма специфическими силами внешнего. В слу­чае взаимоотношения сил в человеке с “силами возвы­шения до бесконечного” (модель “классической” исто­рической формации) происходит, по мысли Фуко, обра­зование формы-Бога, мира бесконечной репрезентации. В 19 в. из внешнего приходят новые, при этом конечные силы: Жизнь, Труд и Язык. Когда сила в человеке начи­нает схватку с силами конечности как с внешними сила­ми, она неизбежно сталкивается с конечностью за пре­делами самой себя. Сила в человеке творит из послед­ней конечность собственную, одновременно осознавая ее как собственную конечность. Так начинается чело­век, обрисовывается форма-Человек: по Фуко, “бытие существует лишь потому, что существует жизнь… Таким образом, именно опыт жизни выступает как самый об­щий закон живых существ… однако онтология эта обна­руживает вовсе не то, что лежит в основе всех этих су­ществ, но скорее то, что облекает их на мгновение в столь хрупкую форму”. Делез завершает следующими словами: “Как сказал бы Фуко, сверхчеловек — это не­что гораздо меньшее, чем исчезновение существующих людей, и нечто гораздо большее, чем изменение поня­тия: это пришествие новой формы, не Бога и не челове­ка, и можно надеяться, что она не будет хуже двух пре­дыдущих”.
A.A. Грицанов