Энциклопедия мировой истории

НИГИЛИЗМ (лат. nihil — ничто) — исходно — од­на из характерных черт буддистской и индуистской фи­лософии. Согласно присущему им Н. (или пессимизму), в посюстороннем мире в принципе не присутствует из­начальная реальность, ибо она не имеет имени и формы; оформленной же и получившей имя является принося­щая страдания иллюзия. Жизнь, таким образом, высту­пает ничем иным как нескончаемой сменой рождений и смертей, лишенной смысла и назначения. Спасение че­ловека суть спасение от жизни. В истории философии европейского типа Н. воплощался в ряде разнокачест­венных версий: I) Универсалия неклассической евро­пейской культуры, последовательно анти-рационалистическая философская концепция, мироощущение и по­веденческий принцип, фундированные акцентирован­ным отрицанием (в смысле хайдеггеровской “негации”) тех или иных социокультурных оснований. Как особый термин “Н.” был введен в оборот немецким философом Ф.Г.Якоби в его послании к Фихте (1799). Слово “Н.” приобрело широкую распространенность среди интел­лектуалов Европы после осмысления богоборческих ин­тенций Великой французской революции и во многом благодаря роману И.С.Тургенева “Отцы и дети” (1862). Ницше, заимствовав термин “H.” y Тургенева, обозна­чал им явление, связанное с переоценкой всех высших ценностей, т.е. именно тех, которые только и наполняют смыслом все действия и стремления людей. Как отмечал Ницше, “… нигилизм петербургского фасона (что озна­чает истовую веру в неверие, готовую принять за это лю­бые муки), эта горячность свидетельствует в первую очередь о потребности в вере…”. По Ницше, нет боль­ше ничего, во имя чего следует жить и к чему надо бы­ло бы стремиться: “что означает нигилизм? То, что высшие ценности теряют свою ценность, нет цели, нет от­вета на вопрос зачем”. Вместе с исчезновением страха перед человеком уходит и безусловная любовь к нему. H. y Ницше суть порождение трагического распада ми­ра на бытие и смысл. Н. может быть преодолен лишь по­средством имманентизации человеком идей “воли к вла­сти” и “вечного возвращения”. Таким образом, H. y Ницше, выступая в ипостаси не идеологии, а метафизи­ки, преследовал цель обоснования жизнеутверждающих принципов, обозначения “нового пути к “Да”. Согласно Ницше, традиционный европейский Н. шопенгауэров­ского типа характеризуется стремлением к жизни “в со­гласии с целями, установленными извне”. Русский же Н., по Ницше, “научившись не доверять какому-то одно­му авторитету… стремился найти другой”. По замеча­нию Ницше, люди привыкли полагать опорой “если не Бога и не науку, то совесть, разум, общественный ин­стинкт или историю”, рассматриваемые как “имманент­ный дух с присущей ему целью, на чью милость можно положиться”. Осознание же того, что внешнего целеполагания нет, как и нет внешнего для человека мирового порядка, результируется в отказе людей от попыток ос­мысления чего-либо, лежащего вне пределов посюсто­ронней субстанции бытия. Тем не менее, нередко, с точ­ки зрения Ницше, философы и мечтатели измысливают “в качестве истинного мира новый мир, потусторонний нашему” в сравнении с каковым наш мир полностью обесценивается. И лишь когда человек осознает то, что и этот якобы “подлинно-истинный” мир — не более чем творение рук человеческих, компенсация неосуществ­ленных желаний, — вот тогда, по Ницше, и начинается подлинный Н. Любая картина мира утрачивает смысл, а сам этот мир полагается единственно-данным, хотя и бесструктурным, бесцельным и лишенным ценности. По Ницше: “Сознание отсутствия всякой ценности было достигнуто, когда стало ясным, что ни понятием “цели”, ни понятием “единства”, ни понятием “истины” не может быть истолкован общий характер бытия… Не­достает всеобъемлющего единства во множестве совер­шающегося: характер бытия не “истинен”, а ложен… в конце концов, нет более основания убеждать себя в бы­тии истинного мира… Коротко говоря: категории “це­ли”, “единства”, “бытия”, посредством которых мы со­общили миру ценность, снова изымлются нами — и мир кажется обесцененным”. Обесцененным — в смыс­ле того, что ему (миру) вообще бессмысленно приписы­вать какую бы то ни было ценность /как, например, при­писывать массу буквам алфавита — А.Г., T.P./. Как же акцентированно утверждал сам Ницше, именно состоя­ние ума как нуждающегося в цели, должно быть преодо­лено. Таким образом, Н., по Ницше, предполагает кар­тину мира, предельно лишенную иллюзий; картину мира радикально враждебного всевозможным человечес­ким устремлениям; картину мира, лишенного всякого — в т.ч. и морального — порядка. Согласно Делезу (”Ниц­ше и философия”), всеобщая история являет собой пе­реход от предыстории к постистории. В интервале меж­ду данными полюсами процедуры культурной дресси­ровки были призваны превратить изначально первобыт­ное животное в “индивида суверенного и дающего зако­ны”, в субъекта, способного осуществить кантовское “управляем именно мы”. История не достигла своей це­ли: возник человек озлобленный, человек больной; бо­лезнь эта называется “Н.”. Излагая ход мыслей Ницше, Делез отмечает: последний человек, “уничтожив все, что не есть он сам”, заняв “место Бога”, оказался отвергнут всеми и всем. Этот человек должен быть уничтожен: на­стал момент перехода от ничто воли (болезнь Н.) к воле к ничто, от Н. незавершенного, болезненного и пассив­ного к активному Н. (Не случайно, что Хайдеггер усма­тривал одну из заслуг Ницше в том, что тот осмыслил Н. как принцип, логически центрирующий на себе евро­пейскую историю.) В психоанализе Н. понимался как результат разрушения баланса между гнетущим ханже­ством традиций и буйством бессознательного. В рамках как французского (Камю, Сартр), так и немецкого (Ясперс) экзистенциализма Н. трактуется как изначальная бытийная данность. Постулирование роли Н. как значи­мого основания перспективных мыслительных подхо­дов осуществили Адорно в своей “негативной диалекти­ке” и Маркузе (стратегия “Великого Отказа”). Н. требу­ет многомерного и радикального самооправдания от всякой (в первую очередь, утонченной) культуры: по саркастической оценке Мертона, нигилисты — это те, кто “не верует в Бога” и “не ходит в баню”. II) В совре­менной философии, культурологии и психологии евро­пейский Н. второй половины 20 в. может ассоцииро­ваться с рядом интеллектуальных феноменов: 1) С тео­ретическими установками, присущими определенной генерации европейских мыслителей: так, стиль Фуко, внешне отвечая позитивистским критериям (работа с многочисленными архивными документами, первичны­ми текстами и т.п.), фундирован пафосным Н. по отно­шению к пониманию фактов в позитивизме. По мысли Фуко, “если интерпретация никогда не может быть за­вершена, то это просто потому, что нечего интерпрети­ровать. Не существует никакого абсолютно первого объ­екта интерпретации, поскольку по сути все уже пред­ставляет собой интерпретацию, каждый знак сам по се­бе является не вещью, открывающейся для интерпрета­ции, но интерпретацией других знаков”. Тексты Фуко, сопровождаемые колоссальным критическим инстру­ментарием (цитаты, документы и т.д.), выступают по су­ти сказочными фантазиями-романами. 2) С пафосным интеллектуально-аксиологическим поворотом, осуще­ствляемым постмодернизмом (см. Постмодернизм, Этика). 3) С массовыми явлениями психоневротическо­го и патологически-деструктивного порядка (см. “Сверх-Я”, “Смерть Бога”). III) 1) Духовное явление, порожденное русским изданием византийского христи­анского канона и содержащее сильное переживание эле­мента православной аскезы: московское православие, как известно, никогда не имело собственно богослов­ской модели оправдания культуры как таковой. Нередко отмечалось, что у русских нет культуропоклонства, свойственного людям западной цивилизации (у Досто­евского: “все мы нигилисты”; у Бердяева: русские по природе своей — апокалиптики или нигилисты). Как писал Флоренский, “идиотизм, идиот в древнем смысле этого слова — вовсе не слабоумный, а частный человек, не участвующий в исторической жизни, живущий в се­бе, вне связи с обществом. Быть идиотом — это, пожа­луй, наилучший удел, особенно если бы можно было идиотствовать до конца, то есть сделаться полным иди­отом”. 2) Радикальная форма русского просветительства — сопряженная с православным Н. нравственная крити­ческая рефлексия над культурой, созданной-де привиле­гированным слоем и для него лишь предназначенной (”рафинированный” Н. Запада не был связан с Просве­щением). По мысли Бердяева, Л.Толстой — “гениаль­ный выразитель религиозно обоснованного нигилизма в отношении к культуре. В нем сознание вины относи­тельно народа и покаяние достигли предельного выра­жения”. Поясняя неприятие русскими однозначных, ра­ционализированных, “чистых” общественных форм, их эмоциональную устремленность к “концу истории”, их отказ от логической ступенчатости исторического про­цесса, Шпенглер подчеркивал: Россия есть апокалипти­ческий бунт против античности — против совершенной формы, совершенной культуры. По Г.Флоровскому же, русский Н. суть анти-исторический утопизм. IV) В фи­лософии М.Мамардашвили, Н. — своеобразный способ пережить собственное поражение, итог “несамодоста­точности человеческих состояний”. В этом контексте Н. не требует ответов на смысложизненные вопросы, тре­бующие духовного напряжения; он есть отказ от пафосной формулы “Я могу”, отказ от установки на преодоле­ние экзистенциальных жизненных обстоятельств. Ниги­лист такого типа возлагает надежды на “самодействую­щие механизмы” человеческого бытия. Такой Н. исклю­чает для человека осуществление поступков в положе­нии “лицом к лицу” с подлинной сутью дел; он ориенти­рован на взаимодействие с “масками-марионетками”, не являющимися носителями высоких жизненных смыс­лов. Как утверждает Мамардашвили, “поступок — это случившееся состояние мысли”. По Мамардашвили, “если человек достигает степени самоуважения посредст­вом упрощенных схем, то он скорее убьет того, кто по­кусится разрушить эти схемы, чем расстанется с ними”.
A.A. Грицанов, Т.Г. Румянцева