Энциклопедия мировой истории

КУАЙН (Quine) Уиллард ван Орман (1908— 1997) — американский философ и логик. Один из участ­ников Венского кружка (1932—1934). Окончил докто­рантуру под руководством Уайтхеда. Преподавал в Гар­вардском университете (с 1938). По свидетельствам ря­да историков философии и науки, оказал весьма значи­мое воздействие на диапазон философских дискуссий второй половины 20 в. Основные работы: “Система ло­гистики” (1934), “Новые обоснования для математичес­кой логики” (1937), “Элементарная логика” (1941), “Ма­тематическая логика” (1949), “Две догмы эмпиризма” (1951), “С логической точки зрения” (1953), “Методы логики” (1959), “Слово и объект” (1960), “Пути пара­докса и другие очерки” (1966), “Онтологическая отно­сительность и другие очерки” (1969), “Источники этало­на” (1974), “Теории и вещи” (1981), “Сущности” (1987) и др. К. был вполне уверен в пригодности современных ему логических методов прояснять философские про­блемы — не только семантические и логические, но и традиционные, онтологические: “обычный язык остает­ся… фундаментальным… в качестве средства оконча­тельного разъяснения”, но для целей “творческого ас­пекта философского анализа” ему недостает той точно­сти и свободы от вводящих в заблуждение предположе­ний, которой можно достигнуть посредством “совре­менных методов квантификации”. Анализируя парадиг­му постижения мира, свойственную эмпиризму, К. (раз­вивая идеи Канта об “аналитических” и “синтетичес­ких” истинах, а также мысль Лейбница о водоразделе между “истинами факта” и “истинами разума”) утверж­дал, что она, во-первых, основывается на догме “дис­криминации” (”аналитические истины” выявляются по­средством выяснения значения терминов, “синтетичес­кие” же — через изучение данных факта). При этом, по К., аналитические утверждения правомерно подразде­лять на два разряда: логических истин (остающихся та­ковыми при любой мыслимой интерпретации составля­ющих терминов, ибо их истинность задается их логиче­ской формой самой по себе) и истин, для проверки кото­рых необходимо выявить синонимичность входящих в них терминов. В этом контексте существенную значи­мость приобретает принципиальная разница между сиг­нификатами (коннотатами) и денотатами, т.к. нередки ситуации, когда различные понятия обозначают одну н ту же вещь при полном расхождении смыслов (”утрен­няя звезда” и “вечерняя звезда” — пример Фреге). Сиг­нификат, т.обр., являет собой то, чем становится сущ­ность (в стилистике аристотелевского понятийного ря­да), когда она в процессе собственного смещения в во­кабулу дистанцируется от объекта. Но даже такая трак­товка ситуации, позволяющая элиминировать сигнифи­каты в репертуарах прояснения аналитичности соответствующих суждении, не устраняет сопряженных задач осуществления процедур синонимии. “С момента, когда установлено, что дефиниция не есть лексикографичес­кая регистрация синонимии, ее нельзя принять в качест­ве обоснования”, — полагает К. В целом, во всех случа­ях (кроме тех, когда конституируются “чистые” дефини­ции — эксплицитные конвенции — продуцирующие но­вые символы в целях оптимизации мыслительных про­цедур) дефиниция лишь опирается на синонимию, пред­варительно не объясняя ее. И это означает, что логичес­ки четкое разведение аналитических и синтетических суждений невозможно, признание же его допустимос­ти — это, согласно К., вера во “внеэмпирическую догму эмпириков, что является метафизическим моментом ве­ры”. Далее, в русле своих рассуждений К. анализирует догмат эмпиризма о том, что “любое осмысленное суж­дение переводимо в суждение (истинное или ложное) о непосредственном опыте” или подход, именуемый ра­дикальным редукционизмом. Со времен Локка и Юма, полагает К., требовалось, чтобы любая идея коррелировалась с чувственным источником. В границах парадигмы эмпиризма осуществляется движение от слов — к “пропозициям” (по Фреге), от пропозиций — к концептуальным схемам и т.д. Т.е., по К., “единство меры эмпирической осмысленности дает сама наука в ее глобальности”. Высказанная в 1906 П. Дюгемом идея холизма применительно к комплексу человеческих суж­дений о внешнем мире (т.е. предзаданность последних теоретическим контекстом) была кардинально дополне­на К. С его точки зрения, все наши познания и убежде­ния от самых неожиданных вопросов географии и исто­рии до наиболее глубоких законов атомной физики, чи­стой математики и логики — все созданные человеком конструкции касаются опыта лишь по периферии. Наука в ее глобальности похожа на силовое поле, крайние точ­ки которого образуют опыт. Несогласованность с опы­том на периферии приводит к определенному внутрен­нему смещению акцентов. Трансформируется аксиоло­гическая нагруженность и познавательный статус раз­личных компонентов данной системы (пропозиций), ло­гически связанных между собой. “Конкретный опыт, по мнению К., может быть связан с особой пропозицией внутри поля не иначе, как опосредованным образом и ради равновесия, необходимого полю в его глобальнос­ти”. Как постоянно утверждал К., “любая теория по су­ществу признает те и только те объекты, к которым должны иметь возможность относиться связанные пере­менные, чтобы утверждения теории были истинными”. (Отсюда — знаменитый “тезис К.”: “быть — значит быть значением связанной переменной”. Мысль К. о су­ществовании некоего множества конвергирующих по­вторений по сути своей выступила основой для формулирования им идеи философского “холизма”: по К., лю­бой организм, биологический или физический, должен осмысливаться в качестве органической целостности, а не как сумма его частей.) Наука в целом, как и любое ее отдельно взятое суждение, оказывается, согласно К., в равной степени обусловлена как опытом, так и языком. (Тезис о субдетерминации научной теории языком и ло­гикой: “все суждения могли быть значимыми, если бы были выверены достаточно отчетливо с другой стороны системы. Только суждение, весьма близкое к периферии, можно считать верным, несмотря на любой противопо­ложный опыт, сославшись на галлюцинации или моди­фицируя некоторые из пропозиций, называемых логиче­скими законами. Аналогичным образом можно сказать, что ни у одного суждения… нет иммунитета от ошибок и корректив…”.) Из этого следует, что даже две взаимо­исключающие теории могут аппелировать к соразмеримой фактической очевидности каждой из них, а, следо­вательно, сопоставление теоретических систем с некон­цептуализированной реальностью бессмысленно и не­продуктивно. По мысли К., “высказывания о физичес­ких объектах нельзя подтвердить или опровергнуть пу­тем прямого сравнения с опытом”; высказывания же, ко­торым мы приписываем ложность или истинность, как правило, сложнейшим образом переплетены с детально разработанными концептуальными схемами, вместе с которыми в итоге они отвергаются или оправдываются. По К., для того, чтобы некоторые существенные фраг­менты концептуальной схемы хотя бы временно пола­гать бесспорными и осуществить переход от одной час­ти системы к другой, нередко бывает удобно формали­зовать эти решающие части в виде постулатов и опреде­лений; именно такая формализация, как правило, и обусловливала прогресс науки. Конечно и у этой проце­дуры есть пределы: согласно К., “если логика косвен­ным образом происходит из соглашений, то для вывода ее из соглашений уже нужна логика… логические исти­ны, число которых бесконечно, должны быть заданы об­щими соглашениями, а не по отдельности, и логика нужна хотя бы для того, чтобы применить общие согла­шения к отдельным случаям…”. И далее — из того, что результаты законодательного постулирования являются “всегда постулатами по произволу, не следует, что они тем самым истинны по произволу”, использование по­стулатов осуществляется в терминах “дискурсивного” постулирования, которое “фиксирует не истину, а толь­ко некоторое упорядочение истин”. Разрабатывая собст­венную концепцию, К. обозначил (”Слово и объект”) “периферию” — “стимулом”, а “пропозиции, близкие к периферии”, — “утверждениями наблюдения”. К. разде­ляет точку зрения, согласно которой значение “живых” словоформ традиционно задается параметрами их языкового использования сообществом людей. В случаях же “радикального перевода” (по К., “перевод с ушедше­го в прошлое языка, основанный на поведенческой оче­видности и без опоры на словари”) господствуют ис­ключительно “галлюцинации”. Смыслы же оказывают­ся связаны со “стимулами”, завязанными на поведение: “…язык есть социальное искусство, которого мы дости­гаем на основе очевидности демонстрируемого поведе­ния в социально опознаваемых обстоятельствах”. Суть перевода оказывается не сводима к процедуре сопостав­ления смыслов, коннотатов с вещами, а сами смыслы выступают у К. как “поведенческие позиции” (”…нет ничего в смысле, чего бы не было в поведении…”). “Он­тологический релятивизм” (самообозначение К. своих взглядов) исходит из того, что вне значимости наших дискурсов об объектах рассуждать нелепо, наши пред­ставления о них всегда располагаются в контексте на­личных теорий — “сущее как таковое” вне поля уста­навливающих его языка и теории немыслимо. (Тезис К. о неопределенности перевода как такового фундировал идею о непереводимости индивидуальных словарей — философских, исторических, культурных — на некий универсальный язык.) “Специфицируя теорию, мы должны, — полагал К., — полно и подробно расписы­вать все наши слова, выяснять, какие высказывания опи­сывают теорию и какие вещи могут быть приняты как соответствующие буквам предикатов”. Предметы тео­рии вне их интерпретаций в рамках иных теорий нахо­дятся за пределами человеческих смыслов. К. также до­статочно однозначно обозначил свои материалистичес­кие ориентации и предпочтения в контексте отбора культурных универсалий и постулатов, входящих, по его мнению, в “ткань” нашего познавательного процесса: “…только физические объекты, существующие вне и не­зависимо от нас, реальны… Я не признаю существова­ния умов и ментальных сущностей иначе, чем в виде ат­рибутов или активности, исходящей от физических объ­ектов, и, особым образом, от личностей”. Задача эписте­мологии, согласно убеждениям К., — обнаружение и ре­конструкция приемов, позволяющих проектировать раз­витие науки в контексте и на основании наличного чув­ственного опыта, изысканного и упорядоченного ею же самой. (Ср.: у К. все наши понятия основаны на прагма­тических соображениях: “физические объекты концеп­туально вносятся в ситуацию как удобные промежуточ­ные понятия… сравнимые гносеологически с богами Го­мера; с точки зрения гносеологической обоснованности физические объекты и боги отличаются только в степе­ни, а не по существу”.) Будущий же опыт в контексте концептуализированного прошлого опыта, по К., вполне предсказуем. Философия в своем абстрактно-теоретиче­ском измерении, по мысли К., выступает как компонент научного знания: например, “физик говорит о каузаль­ных связях определенных событий, биолог — о каузаль­ных связях иного типа, философ же интересуется кау­зальной связью вообще… что значит обусловленность одного события другим… какие типы вещей составляют в совокупности систему мира?”. Не признавая проблем метафизического порядка, К. полагал, что лишь пробле­мы “онтологического” и “предикативного” типов имеют право на существование — ответы на них не будут ли­шены смысла.
A.A. Грицанов