Энциклопедия мировой истории

КРОЧЕ (Сrосе) Бенедетто (1866—1952) — итальян­ский философ, историк, литературовед, общественный деятель. Неогегельянец, лидер историцистского направ­ления (другие его представители — Джентиле и Р.Дж.Коллингвуд) в последнем, противопоставлявший себя как абсолютному идеализму, так и неомарксистским версиям прочтения Гегеля. Определял свою фило­софию как “новую философию Духа” (”абсолютный историцизм”, в который должен быть преобразован “абсо­лютный идеализм”). Идеолог итальянского либерализ­ма. Ученик А.Лабриолы, под влиянием которого К. в мо­лодости увлекся марксизмом. Достаточно рано познако­мился и с философией гегельянства (один из его родст­венников — итальянский гегельянец Б.Спавента). Друг и оппонент Джентиле (разошелся с ним в политических взглядах: в отличие от Джентиле, поддержавшего фа­шизм, К. занял оппозиционную последнему позицию). Учился в Неаполе. После гибели родителей и сестры во время землетрясения жил у дяди С.Спавенты в Риме, где с 1884 посещал лекции Лабриолы (помогал послед­нему в подготовке к изданию работ Маркса). В 1886 вер­нулся в Неаполь. Увлекся философией Вико. В 1887— 1892 путешествует по Европе. В 1892 знакомится с Д.Кардучи и Г.Д’Аннунцио. С 1903 стал издавать (при активном участии Джентиле) журнал “Критика” (”La Critica”), ставший центром притяжения интеллектуаль­ной жизни Италии, но вскоре превратившийся в орган, печатавший почти исключительно их собственные ста­тьи. В 1909 ему отказано в месте на кафедре истории философии Неополитанского университета. С 1910 — сенатор. С 1920 — министр образования (в 1922 его на этом посту сменил Джентиле), инициатор проведения предложенной Джентиле школьной реформы. В 1924 вступил в либеральную партию. В 1925 в ответ на ини­циированный Джентиле “Манифест фашистской интел­лигенции” К. написал “Манифест итальянских интел­лектуалов-антифашистов”. В 1926 неополитанский дом К. подвергся фашистскому погрому, а он сам попал под надзор полиции и вынужден был выехать за границу, где познакомился с Т.Манном и Эйнштейном. В 1944—1947 возглавлял воссозданную им либеральную партию, в 1944 был министром без портфеля правительства в Солерно, являлся членом Конституционной ассамблеи. В 1947 в его доме в Неаполе открылся Институт историче­ских исследований. К. за его влияние в кругах итальян­ской интеллигенции в первой трети 20 в. прозвали “светским папой”. Основные работы: “Исторический материализм и марксистская экономия” (1900); “Что жи­во и что мертво в философии Гегеля” (1907); “Филосо­фия Джамбаттиста Вико” (1911); работы: “Эстетика как наука о выражении и общая лингвистика” (1902), “Логи­ка как наука о чистом понятии” (1909), “Философия практики. Экономика и этика” (1909) и “Теория и исто­рия историографии” (немецк. изд. — 1915, ит. изд. — 1917) составили фундаментальную тетралогию “Фило­софия духа” (основополагающее сочинение К.); “Лите­ратура новой Италии” (т. 1—2 — 1914; т. 3—4 — 1915; т. 5 — 1940); “Театры Неаполя с эпохи Возрождения до
конца 18-го века” (1916); “Испания в итальянской жиз­ни” (1917); “Ариосто, Шекспир и Корнель” (1920); “По­эзия Данте” (1921); “История итальянской историогра­фии” (1921); “Фрагменты этики” (1922); “История Ита­лии с 1871 по 1915″ (1928); “Этика и политика” (1931); “Народная поэзия и поэзия искусства” (1933); “Несо­впадение истории литературной и гражданской” (1935); “Поэзия. Введение в ее критику и историю” (1936); “Ис­тория как мысль и как действие” (1938); “Характер со­временной философии” (1941); “Поэзия древняя и со­временная” (1941); “Политическая мысль и актуальная политика” (1946); “Философия и историография” (1949) и др. Лейтмотив всей философии К. — “нет другой ре­альности, кроме Духа, и другой философии, кроме фи­лософии Духа”. Согласно К., подлинная философия все­гда диалектична и как таковая описывает логику фило­софского мышления, осуществляемого в понятиях, об­ладающих всеобщностью и конкретностью одновремен­но. “Нельзя постичь целиком конкретность реальности иначе, как посредством идеальности. В ней — мера и единственный критерий любого суждения, эффективно­го познания реальности”. В этой перспективе обнаружи­вается, что в гегелевской философии умерла “система” (панлогизм), но живо учение о конкретном понятии. Следовательно, по К., нет никаких оснований под объ­ективной диалектикой, изображающей природу и обще­ство как проявления Абсолютной идеи. Есть только бес­конечный циклический процесс саморазвертывания чи­стого понятия как единственная реальность, имеющая две составляющие (два плана реализации) — теоретиче­скую и практическую. Теоретическую образуют эстети­ка, направленная на единичное, и логика, схватывающая всеобщее. В свою очередь, практическую составляю­щую презентируют экономика (проблематика индиви­дуальной пользы) и этика (проблематика общего блага). Соответственно философия К. складывается из четырех частей. Эстетика понимается К. двойственно. С одной стороны, в ней мы имеем дело не с интеллектом, а с фантазией, не с универсальностью, а с индивидуально­стью, не с отношениями, а с отдельными произведения­ми, не с понятиями, а с образами. “Будучи нерефлексив­ным, искусство не различает, не рассуждает, а спонтан­но и непосредственно творит образы, отражающие жизнь в действии, ту самую жизнь с лицом сфинкса. Его очарование невинной трогательной наивности заключе­но в неосознающем себя чуде”. Искусство — это об­ласть до- и внелогического интуитивного познания. Ин­туиция не только первична и автономна от интеллекта, но является и всеобщей формой познания. По мысли К., “в интуиции мы не противопоставляем себя как эмпири­ческие существа внешней реальности, а непосредствен­но объективируем наши впечатления, каковы бы они ни
были”. В этом ракурсе искусство всегда духовно, оно всегда внутренне, а то, что кажется в нем внешним, есть проявления техники, а не искусства (служит для фикса­ции содержаний, чтобы их можно было бы протранслировать другим). Само же художественное произведение (неповторимое и несравнимое ни с чем иным) каждый раз (духовно) творится заново тем, кто его интуирует, и вне этих новых интуиции не существует. С другой сто­роны, эстетика — “наука о выражении” (экспрессии, связанной с интуицией: “сколько интуиции — столько экспрессии”). Единство интуиции и экспрессии обеспе­чивает “априорный эстетический синтез”. Средством выражения является слово. Следовательно, эстетика од­новременно является и “общей лингвистикой”. С точки зрения К., справедливо и обратное утверждение: всякое выражение имеет эстетический характер (отсюда — “художественная интуиция дана всем”). Язык, связывая интуицию и выражение, позволяет конституироваться феноменам искусства, вообще “оформиться” (т.е. обрес­ти форму) любым содержаниям, но, связывая интеллект и абстрактные конструкты, порождает возможность “псевдопонятий” науки (в которых утрачивается связь с универсальным — в естествознании — или конкретным — математика, — в силу чего они имеют лишь практи­ческое значение, выступая по сути как специфические орудия деятельности). Другой необходимый компонент своей системы (сам он предпочитал говорить не о систе­ме, а о “серии систематизации”) К. обнаруживает в ло­гике, понимаемой как наука о чистом понятии: “Фило­софия Духа, внутри которого нет полного развития ло­гического начала, ничего не держит”. Связывая интуи­цию с интеллектом (”понятие не прикладывается к ин­туиции просто потому, что ни на минуту не существует вне интуиции”), логика делает возможной философию как учение о развертывании конкретного понятия, т.е. о понятийном схватывании индивидуального. “Любая де­финиция есть ответ на вопрос и решение проблемы. […] Изменяя проблему, мы меняем дефинитивный акт. Во­прос, проблема, сомнение всегда индивидуально обус­ловлены”. Изменение дефиниции изменяет и фиксируе­мое ею понятие. Кроме того, логический акт индивиду­ализируется в процессе речи. Мыслить у К. — значит, выявляя различения, поставить понятия в связь друг с другом и привести их к единству в суждении, т.е. осуще­ствить априорный логический синтез. В отличие от Ге­геля и Джентиле К. считает принципом самодвижения понятий не их противоречия, а различения (дистинкции). Реальность Духа только и может быть понята че­рез единство в различении (в дистинкциях), как взаим­ная импликация-в-различении. В этом отношении К. го­ворит не о линейной бесконечности, а о круговой связи различений (импликативной связи понятий внутри каждой из сфер духа). От эстетики и логики К. переходит к философии практики — к экономике, в ведение которой подпадает любая целесообразно структурированная де­ятельность, и — к этике, охватывающей все действия, определяемые императивом, должным. Как форму эко­номической деятельности К. трактует и науку, так как она обеспечивает жизнь человека, позволяя ему в своих техно-технологических приложениях изменять саму среду обитания. “Наблюдая, описывая и регистрируя факты, науки собирают и накапливают вполне телесные истины, а форму законообразующих обобщений и клас­сификаций они обретают от экономико-практических процедур, делающих полученные теории готовыми к употреблению”. К экономической же деятельности К. (опять же нетрадиционно) относит и политику: “Поря­док фактов нельзя логически определить иначе, чем в рамках бесконечно многих форм полезного, для общего представления о которых у нас есть слово политика”. Последняя рассматривается К. как поддержание балан­са между властью (момент принуждения и силы) и сво­бодой (момент спонтанности и консенсуса-согласия). Поэтому можно говорить о том, что “в любом государ­стве власть и свобода неотделимы, хотя крайности дес­потизма и либерализма остаются. Свобода оспаривает авторитарность, хотя без нее свободы не было бы. Власть подавляет свободу, но все же терпит ее, ибо без свободы не было бы власти”. Три основных механизма реализации политической жизни — эгалитаризм (в ос­нове — идеал равенства), демократизм (в основе — иде­ал контрактности отношений) и якобинство (в основа­нии которого лежит “голое” насилие); специфической формой является анархизм (иначе — концепция сверх­человека, делающая ставку на антисоциальных людей) как “перевернутый” эгалитаризм. В политике все стано­вится средством, “но она не разрушает, а порождает мо­раль, которая политику завершает и превосходит”. Нет моральной жизни без обустройства жизни собственно экономической и политической: “Человек реализует свою моральность не иначе, как в политическом дейст­вии, принимая и осознавая логику политики”. Хотя в по­литике мораль может быть превращена в средство, эле­менты свободы и консенсуса (”согласие всех — в несо­гласии”) постоянно предполагают ее присутствие в дан­ной области. Проблема же, по К., состоит в мере ее реа­лизации, что, в свою очередь, зависит от параметров то­го пространства, в котором происходит самореализация личности в обществе в целом (в конечном итоге — эти­ческий идеал воплощается прежде всего в сильной — в смысле способной влиять на события — личности). Следовательно, несмотря на все хитросплетения, этика и политика остаются автономными областями самореа­лизации Духа. Таким образом, философия практики во всех ее проявлениях — это сфера выражения особен­ного и всеобщего воли, объективации, экстернализации выражения в физических средствах. В ней мысль “обра­щена в делание, умное действие, опосредующее уже сделанное и вновь создаваемое в идеальном историчес­ком круге реальности”. Таким образом, у К., внутри Ду­ха в органическом единстве взаимодействуют Красота, Истина, Польза и Добро. При этом, введение четвертого термина (Пользы) в классическую триаду К. трактовал как окончательный шаг к преодолению “дуализма Духа и природы, души и тела, внутренней и внешней реаль­ности”. Итак, согласно К., выделяется три уровня разли­чений: 1) различение теоретического и практического, познания и действия; 2) различение интуитивно-экс­прессивного, индивидуального (эстетика), логико-интеллектуального, универсального (логика), индивиду­ально-волевого, целесообразного (экономика) и универ­сально-волевого, должного (этика); 3) различение пре­красного и безобразного (внутри эстетики); истинного и ложного (внутри логики); полезного и вредного (внутри экономики) и блага и зла (внутри этики). На третьем уровне различений негативное в паре противоположно­стей есть лишь теневой феномен позитивного, оно вну­три него и не самостоятельно само по себе: “Негатив­ный момент не есть реальность как таковая, а реаль­ность, взятая в процессе становления, в усилии отде­литься, преодолеть одну форму и достичь другой”. Та­ким образом, Дух реализуется в двух формах (планах реализации) и четырех автономных артикулируемых ступенях, каждая из которых обладает своими дистинкциями. Все саморазличения Духа невозможны одни без других и функционально равны: “Формы Духа равно не­обходимы и равно достойны, они признают порядок по­следовательности и включения, но он не иерархичен в принципе”. Диалектика различений (круговое движение саморазличающего себя Духа) обессмысливает вопрос об абсолютной первооснове, так как в этом движении первое постоянно делается вторым, а второе — первым: “Круговой характер духовной жизни исключает абсо­лютно начальный момент и абсолютный конец”. Это круговое движение и представляет собой подлинное единство и тождество Духа с самим собой (”только Дух— цель Духа”, но при этом нельзя забывать о том, что “Дух всегда историчен, и никогда не дан ни в себе, ни для себя”). Саморазличения же Духа, по мысли К., не позволяют при этом растворять практику в мышлении,
— что происходит в “актуальном акте” у Джентиле. Фи­лософское понятие представляет собой саму внешнюю действительность и тем самым уже не абстрактно, а конкретно. Если научные абстракции полагают различе­ние как взаимоисключение противоположностей, а по­рядок задают как координацию и субординацию, то фи-
лософские понятия схватывают связи и отношения, по­лагая различения как фазы процесса и задавая порядок как непрерывный процес развития. Таким образом, со­гласно К., диалектика выражает внутренний ритм исто­рического бытия как развертывания Духа. Она есть спо­соб теоретического воспроизведения процесса возник­новения идеального на основе внутреннего саморазли­чения реального. “Нет окончательно определенных фи­лософских систем, ибо неопределенна сама жизнь. Вся­кая философская система решает комплекс исторически данных проблем, создавая условия для постановки иных проблем и новых систем. Так было и так всегда бу­дет…” При такой трактовке диалектики Духа в системе К. не оказывается места для Бога в трансценденталист­ской его трактовке, но при этом он говорит о том, что “без противоречий ни одна философия не может отри­цать Бога или бессмертие Духа”. Бог у К. растворяется в истории (имманентен ей), понятой как историческое со­знание в его теоретических и практических аспектах (как мысль и действие, сменяющие друг друга и порож­дающие движение истории). Отсюда второе определе­ние философии К. как “историцизма”, наследующего традициям Вико, Канта и Гегеля. Суть историцизма можно зафиксировать тезисом о том, что “жизнь и ре­альность есть история, и не что иное, как история”. Ис­торическое сознание (история) выступает как высший синтез теории и практики, мысли и действия: искусства и философии в мысли, этики и экономики (в данном случае как политики) в действии. История есть история индивида, поскольку он универсален, и есть история универсального, поскольку оно индивидуально. Она не является бесстрастным фиксированием прошедшего, связыванием в последовательность “исторических фак­тов”, выстраиванием причинных зависимостей, а обес­печивает жизнь прошлого в настоящем, включает его в развитие жизни конституирующим актом схватывания и понимания. “Мы можем иметь только такое прошлое, которое является продуктом всего настоящего”. Строго говоря, считает К., “современной можно считать лишь историю завершаемого в данный момент действия, гра­ничащего с осознанием этого действия”. История (иде­альная история, внутренняя составляющая истории, без которой мы имеем дело собственно не с историей, а с хроникой) актуализируется у К. в вечно настоящем Ду­хе и живет в нас как познание универсальности кон­кретного. Поэтому “любое историческое суждение со­держит философское, а любое философское включает историческое суждение”; по сути — это одна форма, так как “история, в принципе, — акт мысли”. “Чтобы не впасть в ошибку описания Духа как только метафи­зической сущности, нет другого противоядия, как по­нять зависимость философии от истории, а истории —
от философии”. В то же время необходимо помнить о том, что любое историческое утверждение обусловле­но потребностью: “Историческое суждение всегда яв­ляется ответом на вопрос, поставленный жизнью в це­лях порождения жизни. Единожды познанное и прояс­ненное не оставляет вопросов и требует действий. Другой вопрос и другой ответ в свете той же лампы го­ворят о наличии иной ситуации и иной потребности. История без настоятельно требующих решения прак­тических проблем есть выкрутасы фантазии, далекие от серьезного ремесла историка”. Исторические исти­ны не приходят извне, они живут внутри нас. Как акт мысли история есть развертывание свободы (посколь­ку люди свободны уже в силу того, что они живут и мыслят) как безусловного (не зависящего от фактиче­ских условий) начала, которое тем действенней, чем больше препятствий встречает при своей реализации. “Свобода без всяких определений, ибо любое допол­нение замутит это понятие. […] Прилагательных, эм­пирических детерминаций она не выносит по своей внутренне бесконечной природе, но это не мешало ей время от времени устанавливать себе границы. Акта­ми самоограничения свобода уточняла свое содержа­ние”. В этой перспективе К. рассматривает “псевдопонятийность” того, что социологи называли социаль­ной реальностью: “Понимая человека как конкретный индивидуализированный Дух, нельзя не понимать производность социального от индивидуального”. Со­циальные (а иных, согласно К., и не существует) зако­ны (как волевые акты) реализуются через индивиду­альные программы действования (законы всегда соот­несены с определенными классами действий, испол­няющимися в индивидуальных поступках). По К., “польза законов вовсе не в их актуальной данности, что, вообще говоря, и невозможно, ведь действует все­гда единичный индивид. Смысл закона — в векторе нашей воли от единичного поступка к общему, в пони­мании, что один акт есть элемент класса”. В этом смысле законы есть, скорее, проекты, подлежащие ре­ализации в индивидуализирующих программах. “В экономике и этике, истинно практической области, нет способности, которая не была бы вместе с тем и обя­зательством. Нет права, которое не было бы долженст­вованием; нет разрешенного, которое вместе с тем не было бы запретом; нет дозволения, которое одновре­менно не было бы командой действовать”. Разрешенность не есть вседозволенность. Однако “достаточно включенного морального сознания и принятого во­внутрь закона, чтобы долг стал любовью”. Таким об­разом, исходя из одних и тех же оснований историцизма, К. сделал во многом иные философские и полити­ческие выводы, чем его друг и оппонент Джентиле,
но, с другой стороны, как отмечал А.Грамши, — “фи­лософию К. нельзя… рассматривать независимо от фи­лософии Джентиле. Любой Анти-Кроче должен быть и Анти-Джентиле”. [См. также “Теория и история историографии” (Кроче).]
В.Л. Абушенко