Энциклопедия мировой истории

“КРИТИКА ЧИСТОГО РАЗУМА” (”Kritik der reinen Vernunft”. Riga, 1781) — центральная работа Кан­та, оказавшая системо-формирующее воздействие на развитие последующей трансцендентально-идеалисти­ческой традиции в немецкой философии (Фихте, Шел­линг, К.Л.Рейнгольд и др.), а также на неокантианство, особенно в его марбургской версии (см. Марбургская школа неокантианства). Выяснение философско-эвристического статуса “К.Ч.Р.” с конца 19 в. осуществляет­ся в западно-европейской историко-философской тради­ции в контексте проблемы первенства двух кантовских “Критик” — “К.Ч.Р.” и “Критики практического разу-
ма”. Особый масштаб данной дискуссии придала поле­мика между представителями Марбургской и Баденской школ неокантианства. Так, баденцы (Виндельбанд и Риккерт) настаивали на ведущей роли “Критики практи­ческого разума”, апеллируя к тому, что заслуги Канта в области этики не менее велики, чем в гносеологии, и что именно его интерес к этической проблематике и те труд­ности, с которыми он столкнулся на пути их решения, побудили его написать “К.Ч.Р.”. Акцентировалось и то. что замысел “метафизики нравственности” возникает у Канта еще в 1760-х — задолго до формирования его гно­сеологических интересов, которые во многом оказались подчинены этическим исследовательским установкам. Уже в 20 в. ряд мыслителей вновь возвращается к пред­мету этого спора, пытаясь выйти за рамки марбургско-баденской дискуссии. Большинство новых интерпрета­ций хотя и отводило “К.Ч.Р.” центральное место в уче­нии Канта, призывало рассматривать ее в неразрывной связи с двумя его другими “Критиками”, акцентируя глубокую и органическую взаимосвязь всех трех фунда­ментальных трудов (в качестве третьей его фундамен­тальной работы имеется в виду “Критика способности суждения”). Несколько особняком располагается интер­претация Хайдеггера, согласно которой, несмотря на признание ведущей роли именно “К.Ч.Р.”, сама она рас­сматривается как текст, ничего общего не имеющий с проблемами гносеологии, а являющийся попыткой раз­работать основы метафизики в качестве фундаменталь­ной онтологии. “К.Ч.Р.”, посвященная определению и оценке источников, принципов и границ научного зна­ния, была опубликована Кантом в двух изданиях — 1781 и 1787, причем, издание 1787 в текстуальном плане су­щественно отличалось от предыдущего, на что впервые обратили внимание еще Шеллинг и Якоби. По этому по­воду в истории философии зафиксировано несколько различных объяснений, — в частности, ложные, неле­пые и даже грубые выпады Шопенгауэра, обвинившего Канта в том, что во втором издании тот скрыл и затем­нил свои прежние основные убеждения, исказив собст­венное произведение из страха перед читателями. До­статочно субъективным выглядит и объяснение Хайдег­гера, посчитавшего, что во втором издании Кант отсту­пил от сделанного им в первой версии “К.Ч.Р.” откры­тия, “перетолковав” и “оттеснив в пользу рассудка” роль и значение трансцендентального воображения, преподав в результате совершенно по-новому трансценденталь­ную дедукцию. Существует соответствующее объясне­ние и самого Канта — то, которое он сделал в предисло­вии ко второму изданию “К.Ч.Р”. Философ утверждал, что во втором издании воспользовался случаем, чтобы по возможности “уменьшить затруднения и неясности при оценке книги”; в то же время в самих положениях и
доказательствах, а также в форме и обстоятельности плана сочинения он не нашел ничего подлежащего из­менению. “Я попытался в настоящем издании сделать улучшения, которые должны устранить, во-первых, не­доразумения в эстетике, особенно в понятии времени; во-вторых, неясности в дедукции понятий рассудка; в-третьих, мнимый недостаток очевидности в доказатель­ствах основоположений чистого рассудка и, наконец, в-четвертых, недоразумения по поводу паралогизмов, в которых я упрекаю рациональную психологию. Измене­ния произведенные мной в изложении простираются только до этого места (именно только до конца первой главы “трансцендентальной диалектики”, но не далее)”. Кант говорит и о некоторой потере, связанной с этими улучшениями, которую, однако, была призвана воспол­нить большая понятность изложения. По мнению Кассирера, основным побудительным мотивом к переработ­ке Кантом первого издания “К.Ч.Р.” стала рецензия И.Гарве-Федера, вынудившая Канта со всей строгостью и четкостью отделить его трансцендентальный идеа­лизм от идеализма психологического, определенно пе­реместив при этом центр тяжести с трансцендентальной аналитики субъективной дедукции на “объективную де­дукцию”, показав тем самым, что главный вопрос всей “К.Ч.Р.” состоит в том, как и при каких условиях возмо­жен предмет опыта, а не как возможна сама “способ­ность мыслить”. Поскольку сам Кант писал об этом еще в предисловии к первому изданию “К.Ч.Р.”, можно впол­не согласиться с Кассирером, отвергающим какие-либо “отступления” со стороны Канта от ранее сформулиро­ванной им точки зрения. Видимо, правомерно полагать, что Кант сохранил ядро своего учения о трансценден­тальном воображении и во втором издании, нисколько не модифицируя соответствующую главу о схематизме и оставив ее на том же центральном и решающем месте в архитектонике “К.Ч.Р.”. Во второй половине 20 в. раз­личными философами не раз поднимался вопрос о неа­утентичности второго издания и, следовательно, о необ­ходимости возврата к первоначальной версии “К.Ч.Р.” “образца 1781″. Основной предпосылкой такой идеи вы­ступило, видимо, то обстоятельство, что читающий мир действительно долгое время знакомился с “К.Ч.Р.” лишь по второму изданию. Неподдельный интерес к тексту первого издания можно объяснить как естественное стремление философски образованного читателя про­никнуть в подлинные глубины лаборатории кантовской мысли, проследив процесс вызревания кантовской по­нятийной систематики, постоянно приобретавшей все более строгие и отчеканенные формы. Сегодня и в гра­ницах современной западной и в рамках новейшей оте­чественной философии имеет место вдумчивый компа­ративный анализ обеих версий указанной работы. Все же чаще “К.Ч.Р.” публикуется по второму изданию (1787), а все разночтения первого издания по сравнению со вторым приводятся в подстрочных примечаниях с це­лью удобства для читателя сравнить между собой текс­ты обоих изданий. Особенности стиля “К.Ч.Р.” обуслов­ливаются тем, что начиная с 1770—1780-х происходит глубокое и решительное изменение стиля самого Канта. Свободный полет воображения, интеллектуальной гра­ции и остроумия, которыми так отличались его работы докритического периода — “Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного” (1764), “Грезы духовид­ца, поясненные грезами метафизика” (1766), как и более ранние работы середины — конца 1750-х сменяются бо­лее строгим и даже тяжеловесным изложением, отлича­ющимся излишне “школьной” серьезностью, точностью терминологии, жестким членением понятий и т.п. Сам Кант прекрасно осознавал трудности его текстов для восприятия, о чем свидетельствует завершающая часть его предисловия к первому изданию, где он пишет, что “читатель имеет право требовать прежде всего дискур­сивной (логической) ясности посредством понятий, а затем также интуитивной (эстетической) ясности по­средством наглядных представлений, т.е. примеров или других конкретных пояснений”. Однако сам он считал главной целью достижение первого рода ясности, — яс­ности, которая “случайно была причиной того, что я не мог в достаточной степени удовлетворить второму, правда, не столь строгому, но все же законному требова­нию”. Масштабы поставленной им задачи показались ему очень значительными и потому требующими даже в “сухом, чисто схоластическом изложении” весьма об­ширного объема сочинения, так что Кант счел нецелесо­образным “еще более расширять его примерами и пояс­нениями, которые необходимы только для популярнос­ти, между тем как моя работа, — писал он, — не может быть приспособлена для широкого распространения, а настоящие знатоки науки не особенно нуждаются в этом облегчении”. Более того, Кант не захотел рассеивать внимание читателя на отдельных ярких деталях, приме­рах и способствующих ясности средствах, боясь, что это помешает “обозревать целое” и “своими слишком ярки­ми красками” затемнит… “построение системы”. Таким образом, выбор стиля был сделан Кантом совершенно сознательно. По структуре “К.Ч.Р.” состоит из предис­ловий к первому и второму изданиям, введения, “транс­цендентального учения о началах” как главной в содер­жательном отношении части текста, и “трансценден­тального учения о методе” — фрагменте, указывающем путь к построению всей системы трансцендентального идеализма, своего рода пропедевтикой к которой и заду­мывалась “К.Ч.Р.”. В свою очередь, трансцендентальное учение о началах (или “элементах” в переводе Н.О.Лосского) подразделяется на две части — трансценденталь­ную эстетику и трансцендентальную логику, членимую затем на два отдела — трансцендентальную аналитику и трансцендентальную диалектику. Метафизика выступа­ет главной темой всей “К.Ч.Р.”, центральным вопросом которой является следующий; как возможна метафизика как наука? Уже задолго до “К.Ч.Р.”, в своих ранних ра­ботах, Кант много размышлял над проблемами метафи­зики и метафизического метода, о соотношении послед­него с методами математики и опытного знания; о спо­собности мышления (в виде чистого логического поня­тия и умозаключения) выразить структуру действитель­ности и т.п., что свидетельствовало о новой ориентации в его философском развитии. В “Грезах духовидца, по­ясненных грезами метафизика” Кант настойчиво прово­дит мысль о необходимости интеллектуальной проверки метафизики и ее основных положений и, более того, в резко сатирической форме обыгрывает все ее традицио­налистские понятия, дефиниции и цепи логических умозаключений. Творчество Сведенборга станет для Канта карикатурой на поиски “метафизики сверхчувст­венного мира”, которой он и вынесет обвинительный вердикт, призывая людей науки полагаться исключи­тельно на опыт. В письмах к Мендельсону (8 апре­ля 1766) и к Ламберту (2 сентября 1770) Кант рассужда­ет о необходимости нового определения метода метафи­зики, о необходимости превращения ее в действитель­ную науку, которой должна предшествовать особая, чи­сто негативная наука, в которой будут определены зна­чимость и границы принципов чувственности, дабы предотвратить их воздействие на суждения о предметах чистого разума. Это и составит предмет глубочайшей и напряженнейшей работы кантовской мысли в течение более чем десятилетия, когда пропедевтика метафизиче­ского мышления будет доведена им до истинной “по­дробности и очевидности”. В письме к М.Герцу (21 фе­враля 1772) Кант уже сможет подробно пояснить все то, что сделано им в направлении постижения объема и гра­ниц знания; далее Кант излагает подробный план буду­щей работы, поэтому и принято полагать, что именно это письмо и датирует подлинное рождение “К.Ч.Р.”. Ра­бота начинается с исследования понятия метафизики и тех судеб, которое оно испытало при смене времен. Пре­тендуя на роль “царицы наук” и высшей инстанции для решения проблемы “бытия” и “истины”, метафизика до сих пор, как считает Кант, не достигла требуемой нормы достоверности внутри себя и в этом смысле, с точки зре­ния самой ее истории, она невозможна как наука. Одна­ко, будучи необходима как “природная склонность”, она, согласно Канту, не дает нам возможности отказать­ся от своих “проклятых” вопросов, и поэтому философ сохранит за ней статус науки, но уже не как дисциплины о вещах сверхчувственного мира, а в качестве науки о границах человеческого разума. Таким образом, Кант радикально изменил представление о самом предмете, сути и назначении метафизики: она не должна больше оставаться онтологией, т.е. рассуждать о бытии вообще, переходя от него к бытию отдельных конкретных вещей. В противовес всем предшествующим представлениям он предложил собственное видение философии, концен­трирующееся вокруг теории познания. Каждое фило­софское исследование, считал Кант, должно базировать­ся на критике, или критическом исследовании, самой нашей познавательной способности и тех границ, до ко­торых простирается знание; отсюда — разработке всех философских разделов должна предшествовать гносео­логия (данный проект более тщательного изучения того, что мы можем знать и как мы можем знать путем изуче­ния способа работы нашего ума, принято называть “эпи­стемологическим”). Гносеология и становится у Канта таким критическим исследованием человеческих позна­вательных способностей. В предисловии ко второму из­данию “К.Ч.Р.” он четко зафиксировал свою точку зре­ния, назвав ее “революцией образа мышления” и, более того, “коперниканским переворотом”. Этот переворот, по Канту, утвердил в качестве исходного пункта не пред­мет познания, а специфическую закономерность самого познания, к которому и должна быть сведена определен­ная форма предметности. При этом и речи не могло быть о “субъективном” как индивидуальном и произ­вольном: сам разум и его необходимые, общие законы служат своеобразным гарантом объективности нашего познания. В контексте понимания мыслителем сути “коперниканского переворота” становится эксплицитно-проясненным и понятие “трансцендентального”, кото­рое он использовал для квалификационной метки своей философии и под которым он понимал каждое позна­ние, которое занимается не столько предметами, сколь­ко видами нашего познания предметов, поскольку это познание должно быть возможным априори. “Трансцен­дентальным” Кант полагал лишь знание, вообще не имеющее эмпирического происхождения, но в то же время определенным образом относящееся к предметам опыта. Таким образом, из “царицы наук” метафизика благодаря Канту превратится в понятие “наиболее ба­зисной дисциплины, — дисциплины оснований” (Рорти), став “первичной” уже не в смысле “наивысочай­шей”, а в смысле “лежащей в основе”. У нее не остает­ся ни особой области исследования, ни особого круга содержаний и предметов, которые бы имманентно при­надлежали ей одной. И все же этот новый предмет, кото­рый отошел к философии, — предмет, не доступный, по Канту, больше ни одной из наук, — был образован в ви­де оснований познания и, соответственно, направленная на них дисциплина — теория познания — приобрела еще более незыблемый по сравнению с предшествую­щей метафизикой статус всеобъемлющей дисциплины, способной к открытию “формальных” (затем, в конце 19—20 вв. они будут называться по-разному: “феноме­нологические”, “логические”, “концептуальные” и т.п.) характеристик любой области человеческой жизни. Бо­лее того, именно благодаря ей все другие дисциплины будут приобретать свою легитимность. Во второй поло­вине 20 в. тот статус философии, который она во многом приобрела благодаря “К.Ч.Р.”, подвергся многочислен­ным атакам (начиная с Хайдеггера и заканчивая Рорти, который стал критиком как самой идеи “теории позна­ния”, так и философии, в основе которой лежала зани­мающаяся “вечными вопросами” эпистемология). В контексте главного вопроса “К.Ч.Р.” — о возможности метафизики как науки, Кант в заключительных разделах работы ответил на него резко отрицательно: метафизика невозможна как наука и не является ею в том виде, в ко­тором она тогда существовала. Критика Кантом рацио­нальной психологии, рациональной космологии и раци­ональной теологии, составлявших в совокупности су­щество прежней метафизики, показала ее научную не­состоятельность в силу невозможности конститутивно­го применения трансцендентальных идей. До сегодняш­него дня философами обсуждается вопрос о вкладе Кан­та в развитие метафизики: высказал ли он свой приговор в ее адрес (навсегда “похоронив ее”), либо же сделал все, чтобы преобразовать метафизику и сделать ее нако­нец подлинной наукой, основанной на познании “чис­тых принципов” самого разума? Многие современники Канта восприняли “К.Ч.Р.” как практически полное раз­рушение метафизики, поскольку, во-первых, его фило­софия оказалась крайне критической как по форме (по­строению метафизики предшествовала критика самих ее возможностей), так и по содержанию. Будучи ядром всего кантовского учения, эта критика очень специфиче­ски повлияла на многие кантовские основополагающие тезисы и выводы, придав им чисто отрицательное зву­чание. Имеются в виду и непознаваемость вещи в себе, и невозможность применения к ней понятий чистого рассудка, и невозможность конститутивного использо­вания трансцендентальных идей, и исключительно нега­тивный смысл, вкладываемый Кантом в понятие диа­лектики в качестве “логики видимости”, и противопос­тавление “вещи в себе” — “явлению”, теоретического разума — практическому, невозможность рациональной психологии, космологии и теологии и т.д. и т.п. В самих своих результатах философия Канта оказалась по пре­имуществу критической. При этом Кант в значительной мере лишил метафизику многих испокон веков прису­щих ей тем и вопросов, сузив тем самым ее содержание.
Многие исследователи вполне справедливо поэтому считают, что сама идея критики означала уже “смерть метафизики”. И тем не менее, как это ни парадоксально, кантовская критическая философия открыла возможно­сти для дальнейшего, более плодотворного развития ме­тафизики. Отвергнув ее старую версию, Кант сохранит ее в качестве конечной цели всей философии. Обсуждая вопрос о возможности метафизики, он по сути развива­ет саму ее систему, отводя “К.Ч.Р.” место пропедевтики к этой науке. Однако на деле данная пропедевтика ока­залась скорее мощным фундаментом, нежели робким введением, составив достаточно внушительную часть нового здания метафизики. Сам Кант полагал, что его критика представляет “архитектонику”, т.е. исходящий из базисных принципов полный план, с “ручательством за полноту и надежность всех частей этого здания” — систему всех “принципов чистого разума” (метафизика, по Канту, и есть также “знание из чистого разума в сис­тематической связи”). Более того, он полагал, что критика чистого разума включает в себя все, что в конечном счете составляет содержание метафизики: “она есть полная идея трансцендентальной философии”. Метафи­зика у Канта должна была охватить вполне определен­ную область познания, границы которой никогда уже не будут подвержены каким-либо колебаниам. Он совер­шенно искренне был убежден в том, что благодаря его реформе метафизика сможет за короткое время “достиг­нуть такого успеха, что потомству останется только все согласовывать со своими целями — на дидактический манер, без малейшего расширения содержания”. Источ­ником познания здесь уже будут являться не предметы внешнего мира, а сам разум с его принципами. В резуль­тате после изложения основных законов последнего бу­дут уже невозможны какие-либо новые открытия, и ме­тафизика будет приведена в неизменное состояние. По словам Фишера, “такого безопасного и хорошо опреде­ленного положения метафизика никогда не имела до Канта”. Очевидно, конечно, что само понятие метафизи­ки благодаря кантовской критике предстало совсем не в том виде, в каком оно понималось в эпоху Просвеще­ния. Критическое обоснование придало ей абсолютно новый характер. Поставив в центр философии теорию познания и превратив “метафизику” в нечто такое, что возникает именно из эпистемологии (а не наоборот, как это представлялось до него), Кант перенес тем самым центр тяжести из системы в метод. “Эта критика, — пи­сал он, — есть трактат о методе. А он — система самой науки”. Вот почему решающей по значению, да и наибо­лее объмной частью всей философии Канта стало не доктринальное изложение, а основательное, систематиче­ски разработанное в плане архитектоники, критическое введение в нее. В этом смысле между программными замыслами Канта и их действительным воплощением в жизнь заметен значительный и отнюдь не случайный дисбаланс. Его программа была весьма внушительной и предполагала разработку полного очерка метафизичес­кой системы в совокупности пропедевтики, “метафизи­ки природы” и “метафизики нравственности”. В реаль­ности все оказалось иначе: основную ее часть состави­ла развитая в трех грандиозных трудах пропедевтика, рядом с которой очень скромно выглядят те фрагменты, которые должны были выступить основными ее содер­жательными блоками. Очень схематичны по форме и уж совсем не обоснованы и декларативны кантовские рас­суждения (в третьей главе трансцендентального учения о методе) под названием “архитектоника чистого разу­ма”. В ней еще и еще раз Кант излагает свой проспект метафизики. Последняя в данном случае рассматривает­ся им в качестве необходимого завершения всей культу­ры человеческого разума, — как нечто, лежащее в осно­ве самой возможности некоторых наук (ибо она рассма­тривает разум со стороны его элементов и высших мак­сим). Вновь Кант акцентировал ее скорее негативный, предупреждающий заблуждения характер, ее роль свое­образной цензуры, обеспечивающей общий порядок и согласие в мире науки. В этом смысле он навсегда ли­шил метафизику того положения, на которое она так ре­шительно претендовала во все предшествующие перио­ды своей истории. Все слова Канта о метафизике как о мировой мудрости, от которой человеческий дух никог­да не сможет отказаться, звучат малоубедительно. Ско­рее, они отдают последнюю дань огромной эпохе в ис­тории духа, — эпохе, которая так и не вернулась, ибо Кант нанес ей смертельный удар.
Т.Г. Румянцева