Энциклопедия мировой истории

“КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ” (”Le bouc emissaire”. Paris, 1982) — книга Жирара, посвященная детальному анализу феномена “жертвенного кризиса”, а также меха­низмов его разрешения. Книга состоит из пятнадцати глав и начинается с рассмотрения так называемых “тек­стов преследования”, возникших в европейском средне­вековье в периоды массовых бедствий и объявлявших виновниками этих бедствий евреев. Под “преследовани­ями” понимаются насильственные действия типа охоты на ведьм, в своих формах легальные, но обычно еще и поощряемые перевозбужденным общественным мнени­ем. Это приводит к возникновению толп, т.е. спонтан­ных человеческих объединений, способных полностью заменить собой пошатнувшиеся общественные инсти­туты или оказывать на них непреодолимое давление. Причины преследований могут быть как внутренними (например, социальный или религиозный конфликт), так и внешними (например, засуха или наводнение). Од­нако, каковы бы ни были причины кризисов, все они протекают принципиально одинаковым образом: проис­ходит стирание (исчезновение) социальных и культур­ных различий. Последующая история расширила набор возможных бедствий и, соответственно, умножила чис­ло “текстов преследования”, которые становятся при­вычным элементом не только массового сознания, но и некоторых идеологических систем. В обществе, не на­ходящемся в кризисе, впечатление существования внут­ренних различий возникает одновременно из их реаль­ного наличия и из функционирования системы символи­ческого обмена, которая, находясь перед лицом угрозы перестать быть системой обмена, скрывает элементы тождества и взаимности, обязательно имеющиеся в ее составе. Нетрудно видеть, что культура является именно такой системой символического обмена, и в ее границах многие отношения, — например, брачные или товарно-денежные — почти всегда выглядят как обмен между изолированными, не тождественными друг другу субъ­ектами. Когда общество переживает кризис, взаимность
469
и тождество становятся зримыми не только в “позитив­ных” (”объединяющих”) отношениях, которые заменя­ются непосредственным обменом (бартером), обнажаю­щим неразрывную взаимозависимость субъектов обме­на. “Негативные” (”разъединяющие”) отношения также открывают механизмы взаимности, лежащие в их осно­ве: тождественность друг другу непримиримых сопер­ников. Поскольку речь идет о социальном кризисе, воз­никает сильный соблазн объяснить его возникновение исключительно социальными и даже моральными при­чинами. Хотя все субъекты причастны к исчезновению социальных и культурных различий, они, вместо того, чтобы обвинять в этом себя, обвиняют либо общество в целом, либо неких других индивидов, представляющих­ся вредоносными без каких-либо на то причин. На пер­вый взгляд обвиняемые кажутся многообразными, но у них есть некоторое общее свойство. Им приписываются, прежде всего, преступления, связанные с насилием, и в этот разряд попадают такие социальные персонажи, как правитель и вообще все носители символа высшего ав­торитета. Затем сюда относятся люди, которым припи­сываются преступления сексуального характера — из­насилование, инцест и т.п., а также нарушители сексу­альных норм, господствующих в данной культуре. И, наконец особое внимание уделяется преступлениям в религиозной сфере, в особенности, осквернению свя­тынь. Преследователи объявляют некую группу людей или даже одного человека крайне вредными и опасными для всего общества, что позволяет перебросить мост между слабостью обвиняемых и мощью всего общества. Толпа всегда ищет не подлинные, а доступные ее пони­манию причины, поскольку она мечтает очистить обще­ство от всего, что, по ее разумению, его “засоряет” — от “предателей” и “изменников”, которые подрывают его изнутри. В средние века соответствующие “тексты пре­следования” приписывают евреям: отравление рек и ко­лодцев, а также “дурной глаз”. И то, и другое, как счита­ется, способно принести вред огромному количеству людей, причем проявления этого вреда могут толковать­ся весьма широко. Никакое алиби не признается, потому что физическое присутствие обвиняемого на месте пре­ступления не считается необходимым доказывать. Кро­ме того, жертва толпы должна быть случайной. Обвиня­емый может и в самом деле быть преступником, но не его реальные преступления важны для толпы. Нет, как считает Жирар, таких обществ, в которых этнические и прочие меньшинства не подвергались бы более или ме­нее четко выраженной дискриминации или даже пресле­дованиям. Критерии выбора объекта преследований не относятся только к чисто физическим особенностям. Болезнь, безумие, генетические уродства и даже обыч­ные физические недостатки возбуждают преследовате-
лей. “Ненормальность” — социальная, физическая, ду­ховная — становится главным признаком для выбора жертвы. Поэтому сюда попадают даже богатые и могу­щественные, что обычно толкуется как священный бунт против угнетателей и т.д. Таким образом, ответствен­ность за исчезновение социальных и культурных разли­чий возлагается на жертву потому, что она обвиняется именно в стирании этих различий. Но выбор жертвы обусловлен ее специфическими качествами. Нет такой культуры, в границах которой каждый не чувствовал бы себя отличным от других и от всех вообще и не считал бы такие различия легитимными и необходимыми. Од­нако современный интерес к понятию различия — это для Жирара абстрактное выражение некоторого способа видения, который является общим для всех культур. Вы­бор жертвы обусловлен не внутрисистемными, а внеси­стемными различиями. Иными словами, речь идет о воз­можности для системы утратить внутрисистемные раз­личия, стать хаосом, россыпью элементов, вообще не отличаться ни от чего и, следовательно, перестать суще­ствовать в качестве системы. Внесистемному объекту, каким-либо образом попавшему в систему, нет места в иерархии системных отношений, а потому он потенци­ально претендует на любое место и, тем самым, стирает внутрисистемные различия. Следовательно, именно внесистемные отличия угрожают системе, так как они предвещают ее разрушение, указывают на ее хрупкость и смертность, на ее “иное”. Точно так же, этническим, религиозным и прочим меньшинствам приписывается отсутствие не отличий как таковых, а отсутствие “пра­вильных” отличий, и в пределе — полное их исчезнове­ние: им нет места в системе, так как у них нет фиксиро­ванной, отличной от остальных социальной ячейки. К примеру, чужеземцы не в состоянии уважать “истин­ные” отличия “коренной культуры”, они говорят на та­ком языке, который стирает все действительно значи­мые различия языка данной культуры и т.д. Ненависть направлена не на отличия, а на их недостаток: в чужаке видится не “номос”, пусть даже отличный от господст­вующего в том обществе, в которое он вторгся, а полная “аномия”. Между тем, все говорят, что преследованиям подвергаются отличия, и это не обязательно точка зре­ния жертвы, которая обычно действительно считает се­бя “белой вороной”. Это, подчеркивает Жирар, — веч­ная позиция тех культур, которые делают себя абстракт­но универсальными путем реального отказа от универ­сализма и видят себя только под маской борцов против всяческих преследований. И в предельно закрытых культурах люди считают себя свободными и открытыми всему универсальному: их единственный в своем роде характер заставляет их даже самые ограниченные обла­сти культуры видеть изнутри в качестве неисчерпаемых.
470
То, что угрожает этой иллюзии — всякая “инород­ность”, и она вызывает страх и стремление к преследо­ваниям. Так что навязчивая идея преследователей, счи­тает Жирар, — это всегда отсутствие отличий в рамках некоей системы, каковой и является всякая культура. На основе проделанного анализа Жирар обращается к ис­следованию мифологии для того, чтобы показать нали­чие преследований в тех культурах, которые считаются примитивными. Он считает, что существуют докумен­ты, свидетельствующие о наличии преследований в этих культурах, однако мы не можем их расшифровать. Эти документы — мифы, и Жирар обращается к рассмо­трению в свете своей гипотезы тех мифов, которые на­шли отражение в трагедии Софокла “Эдип-царь”. В ито­ге этого рассмотрения он обнаруживает все те элемен­ты, которые характерны для средневековых “текстов преследования”: исчезновение социальных и культур­ных различий, преступления (действительные или мни­мые), ведущие к исчезновению этих различий, выбор жертвы, которая в качестве таковой имеет свойство, обо­значаемое как “отсутствие внутрисистемных отличи­тельных признаков” и, наконец, применение насилия к жертве с целью ее уничтожения и, тем самым, очищения общества, т.е. восстановления утраченных социальных и культурных различий. Одним из элементов, объединя­ющим уже расшифрованные “тексты преследования” и мифы, является образ чудовища. Романтизм видел в чу­довище всего лишь продукт фантазирования, т.е. некий чистый вымысел. При этом под “фантазией” (воображе­нием) понималась человеческая способность создавать такие образы, которых нет в действительности. Однако анализ мифов не подтверждает такую точку зрения. Ми­фические чудовища всегда представляют собой комби­нацию или смешение существующих форм и сращенность этих форм — отличительная особенность чудови­ща. Чудовища, считает Жирар, должны быть поняты, исходя из процесса исчезновения социальных и куль­турных различий, т.е. процесса, оказывающего воздей­ствие не на саму действительность, а на ее восприятие людьми. Взаимозависимость участников конфликта при ускорении чередования их позиций не только создает впечатление тождественности друг другу этих участни­ков, но и своим “мельканием” разлагает на части само восприятие, уподобляя его восприятию человека, испы­тывающего головокружение. Фрагменты восприятия за­тем соединяются произвольным образом, что вызывает неустойчивую галлюцинацию чудовища, которая стре­мится кристаллизоваться в устойчивых формах, по­скольку воспоминания об увиденном происходят уже в мире, который вновь обрел устойчивость. Так жертва и чудовище объединяются: ведь отсутствие отличий, ха­рактерное для жертвы, — это уродство, т.е. чудовищ-
ность, которая становится как физической, так и духов­ной. Но “чудовищная жертва”, будучи убита, исцеляет общность. Поэтому в мифах жертва не только вызывает ненависть, она еще и обожествляется. Напротив, в сред­невековых и современных “текстах преследования” жертва уже не обожествляется, она — только ненавист­на. Но в обоих случаях жертва выступает в качестве “К.О.”. Это словосочетание означает одновременно и невиновность жертвы и сосредоточение на ней коллек­тивного насилия, которое в конце концов ее уничтожает. Такое понимание является для Жирара расширитель­ным, выходя за узкие рамки конкретного ритуала жерт­воприношения у древних евреев. Конечно, “К.О.” не ус­траняют реальных бедствий. Но некогда они устраняли “дурную взаимность”, превращая ее в “благодатную”, и, вместе с тем, создавали иллюзию воздействий на под­линные причины несчастий. Мифы отличаются от “тек­стов преследования” лишь одной особенностью — эф­фективностью процесса преследования и уничтожения жертвы. Затем этот процесс становится все менее и ме­нее эффективным. Уже в средневековых текстах мифи­ческое сакральное, происходящее из убийства жертвы и исцеляющее общество, слабеет буквально на глазах. Для более убедительного анализа следствий высказан­ных положений Жирар обращается к рассмотрению су­ти магии и разнообразных мифологических сюжетов. На основе этого анализа делается вывод, согласно кото­рому все религиозные формы, идеи и институции пред­ставляют собой отражение исключительно “успешных” актов насилия, — успешных в отношении их социаль­ных последствий, приводящих к миру внутри общества. Что касается мифологии, то ее суть понимается как вос­поминание об этих актах насилия, которые своим “успе­хом” заставляют совершивших их людей определенным образом их воспроизводить, тем самым воспроизводя и сакральное как метаморфозу насилия, ставшего не раз­рушительным, а созидательным. При переходе от поко­ления к поколению такое воспоминание некоторым об­разом эволюционировало, не оно никогда не открывало свою главную тайну: как оно исказило действительно происходившие события. Сфера “религиозного” и все культуры скрывают реальные акты насилия для того, чтобы обрести и сохранять эти акты в качестве собст­венных оснований. В этом контексте Жирар обсуждает возможности научного осмысления механизмов сокры­тия первоначального насилия. Разрушительное знание об этом насилии становится доступным не в спокойные периоды, а в периоды кризисов, когда оно само испыты­вает воздействие “жертвенного” или “квазижертвенно­го” переустройства культуры, которое происходит в ус­ловиях пароксизма беспорядка. Однако, по мнению Жи­рара, силам, затемняющим изначальное насилие, проти-
471
востоит сила, это насилие открывающая. И все же боль­шинство исследователей видит лишь затемнение, а не откровение оснований человеческой культуры. Это от­кровение, убежден Жирар, дано в Библии как единстве Ветхого и Нового Заветов. Более того, евангелия — это не мифы, как считают “объективно мыслящие” ученые, а именно универсальная сила откровения, которая не­возможна без ветхозаветной части Библии. В частности, в псалмах, на которые постоянно ссылаются евангелия, жертва впервые получает право голоса, впервые стано­вится говорящей. Во всех культурах, кроме древнеев­рейской, жертва не имела права говорить: достаточно сравнить между собой казнь Сократа и Иисуса Христа. Они оба — “К.О.” для своих сообществ. В случае Со­крата “истинная” философия не вмешивается в его су­дебное дело на стороне обвинителей, не подпадает под чары, присущие ауре всякого “К.О.”. Напротив, в случае Иисуса Христа налицо власть толпы, подчиняющая се­бе даже его учеников. Отречение апостола Петра обус­ловлено не его личными качествами, а непреодолимым влиянием на людей самого действа — преследования жертвы. Это влияние проявляет себя и в средневековой охоте на ведьм, и в показательных процессах, характер­ных для тоталитарных режимов. Тем не менее, не Со­крат и не философия, и не Иисус Христос открывают суть насилия. Подчеркивая невиновность Иисуса Хри­ста и акцентируя внимание на Страстях Господних, евангелия открывают случайность выбора жертвы. При этом есть множество способов не видеть того, что на са­мом деле открывают евангелия. Так, психоаналитики, изучая толпу преследователей, говорят о “мании пре­следования” и, будучи уверенными в своем “диагнозе”, опираются на авторитет всех фрейдов, всех Марксов, всех ницше нашего времени. И то, что откровение, со­держащееся в евангелиях, не видно с первого взгляда, свидетельствует о бессознательной природе механизма, элементом которого является “К.О.”: “ибо не знают, что делают” (Лк 23:34). Это, считает Жирар, — первое в ис­тории упоминание бессознательного, что, однако, вопре­ки привычным интерпретациям, отнюдь не означает, будто преследователи должны быть прощены. Все по­следующие определения бессознательного являются ос­лабленными вариантами евангельского определения по той простой причине, что они либо отодвигают на вто­рой план аспект преследований (как у Фрейда), либо во­обще устраняют его (как у Юнга). В евангелиях налицо все элементы “жертвенного кризиса”, однако новозавет­ные тексты имеют результатом не признание правоты преследователей, как в мифах, и не “философское отно­шение” к происходящему, как в случае Сократа, а вос­стание против преследователей, откровение об их не­правоте. Для уточнения своей позиции Жирар обраща-
ется к современным политическим процессам. Соци­ально-политическая структура разделяется на офици­альную власть и массу. В обычных условиях первая группа господствует над второй, в ситуации кризиса — наоборот. При этом масса (толпа) не только господству­ет, но и представляет собой некий тигель, в котором “расплавляются” даже самые устойчивые властные ин­станции. Толпа действует стандартным образом: унич­тожает все различия, всасывает в себя и переваривает буквально все, чтобы затем возникла новая кристалли­ческая структура. Необходимым элементом этого про­цесса является “К.О.”, необходимый для трансформа­ции разрушительного насилия в созидательное, т.е. в са­кральное. И все же, прибегая к насилию, революционе­ры обнаруживали его неэффектиность, и социально-по­литическая структура, основанная на насилии, может продолжать существовать, только опираясь на террор. Все объясняется просто: для того, чтобы “изменить мир”, жертвенные механизмы должны пребывать в тени. Следовательно, они уже не пребывают в тени, и это — ре­зультат евангельского откровения. Однако для того чтобы использовать это откровение в борьбе против миметиче­ского соперничества путем разделения соперников, нуж­но его само разделить на части. Ведь оставаясь неразде­ленным, оно оказывается силой объединения, мира, а на фрагменты оно должно распадаться, если должно стать силой разделения, войны. Наш мир, подчеркивает Жирар, полон христианских ересей и сект потому, что, будучи од­нажды превращено во враждующих между собой двой­ников, евангельское откровение оказывается мощнейшим оружием. Обращаясь к детальному доказательству отли­чия евангелий от “текстов преследования” и, тем более, мифов, Жирар рассматривает смысл таких сюжетов, как отсечение головы Иоанна Крестителя и отречение апос­тола Петра в свете концепции “жертвенного кризиса”. Эти сюжеты, а также события вокруг них, относятся к проявлениям миметического процесса — источника вся­кого беспорядка в человеческом обществе, но и источни­ка всякого порядка. В этом же ключе анализируются Страсти Господни, а также представление о дьяволе и бе­сах. В множественности бесов Жирар усматривает структуру и способы поведения толпы преследователей с ее разрушительным мимесисом. При этом евангелия харак­теризуются как высшее знание о человеческом поведе­нии и его причинах, превосходящее современные психо­логические, социологические, этнографические и про­чие теории. В частности, в евангелиях объединяются особенности поведения отдельных людей и человечес­ких групп с силами, остающимися недоступными и на­зываемыми бесами. Постулировать наличие беса — зна­чит признавать действие на человека некоторой силы желания и ненависти, зависти и ревности. Поведение
472
беса понятно потому, что он — обезьяна Бога. Бесовская природа транса, одержимости, истерии, гипноза сводит­ся к одному — конфликтному мимесису. “Дьявол” явля­ется главным обозначением силы разъединения и одно­временно силы жертвенного объединения в человечес­ких сообществах. Именно поэтому дьявол — “отец лжи”: он скрывает невиновность жертвы и на этой осно­ве объединяет людей после ее коллективного убийства. Поклонение дьяволу выражается в стремлении к гос­подству над миром, т.е. в пребывании в состоянии идо­лопоклонства и взаимной ненависти. Действие еванге­лий, подчеркивает Жирар, начинается, прежде всего, в фигуре мученика. Но, став государственной религией при императоре Константине, христианство само пре­вратилось в преследователя, и санкционированное ре­лигией насилие оказывается монополией христианского мира. В 18—19 вв. западная культура сделала науку идо­лом для того, чтобы, как считает Жирар, с большими удобствами поклоняться самим себе. При этом люди на­уки считали себя создателями автономного научного ду­ха, заменив древние мифы идеей прогресса, т.е. мифом о бесконечном превосходстве “современности”, о чело­веке, освобождающемся и обожествляющемся своими собственными силами. Однако, люди не потому пере­стали преследовать ведьм и колдунов, что изобрели на­уку. Напротив, они изобрели науку именно потому, что перестали преследовать ведьм и колдунов. Жирар убеж­ден, что и экономический дух, т.е. дух предпринима­тельства, также является продуктом действий еванге­лий. Тем не менее, современная культура противится евангельскому откровению: ведь никакие системы мыс­ли не в состоянии постичь мысль, способную ее разру­шить. Дьявол обманывает людей, заставляя их обвинять невинные жертвы. Утешитель — Святой Дух — это не обвинитель, а защитник, что, собственно, и означает греческое слово “Параклет”. “Дух истины” говорит от имени жертвы и ставит себя на ее место. Жирар счита­ет, что после крестной смерти Иисуса Христа прибли­жается конец насилия, и времени, чтобы принять еван­гельское откровение перед лицом надвигающегося апо­калипсиса, человеческого, а не божественного по своей сути, остается все меньше. (См. Жирар.)
А. И. Пигалев