Энциклопедия мировой истории

“ГОЛОС И ФЕНОМЕН: введение в проблему знаков в феноменологии Гуссерля” (”La voix et le phenomene”. Paris, 1967) — работа Деррида. В начале книги Деррида формулирует “предписание для самой общей формы нашего вопрошания: не утаивают ли все же феноменологическая необходимость, стро­гость и проницательность гуссерлевского анализа, нужды, на которые он отвечает и которые мы прежде всего должны распознать, метафизические предпо­сылки”. Согласно автору, “сознание обязано своим привилегированным статусом (о котором Гуссерль в конечном счете никогда не спрашивал, что это было, несмотря на превосходные, извечные и во многих от­ношениях революционные размышления, которые он ему посвящал) возможности живого голосового по­средника. Так как самосознание появляется только в своем отношении к объекту, чье присутствие оно мо­жет хранить и повторять, оно никогда не является со­вершенно чуждым или предшествующим возможнос­ти языка. […] Возможность конституирующих иде­альных объектов принадлежит сущности сознания, и так как эти идеальные объекты являются историчес­кими продуктами, появляясь только благодаря актам творчества или интендирования, элемент сознания и элемент языка будут все более трудны для различе­ния. Не вводит ли их неразличимость в сердце само­присутствия неприсутствие и различие (посредниче­ство, знаки, обращение на вет — голос”. Проблема голоса находится, по Деррида, в “точке… юридичес-
252
ки решающей; это вопрос о привилегии голоса и фо­нетического письма в их отношениях ко всей истории Запада, каковою она подается представлению в исто­рии метафизики, причем в ее самой новейшей, самой критической, самой бдительной форме: в трансценден­тальной феноменологии Гуссерля. Что такое “хотеть сказать”, каковы его исторические связи с тем, что мы надеемся идентифицировать под именем “голоса” и как значимость присутствия, присутствия объекта, присутствия смысла для сознания, присутствия для са­мого себя в так называемом живом слове и в самосо­знании?”. Оценивая философский статус учения Гус­серля, Деррида отмечает: “Феноменология, метафизи­ка присутствия в форме идеальности является также и философией жизни. […] Это философия жизни не толь­ко потому, что смерть в ее средоточии, исключая эмпи­рическое и внешнее значение, признается как мирской случай, но потому, что исток смысла вообще всегда оп­ределяется как акт живого, как акт живого бытия”. По мысли Деррида, “Гуссерль укореняет необходимую привилегию phone, которая подразумевается всей исто­рией метафизики, и использует все ее ресурсы с вели­чайшей критической утонченностью. Ибо phone не в звуковой субстанции или в физическом голосе, не в те­ле речи в мире, которую Гуссерль признает как под­линную родственность логосу воообще, но в голосе, феноменологически взятом, в речи в ее трансценден­тальной плоти, в дыхании, интенциональном оживле­нии, которое превращает тело мира в плоть, создает из корпуса плоть, духовную телесность. Феноменологи­ческий голос и был этой духовной плотью, что продол­жает говорить и быть для себя настоящей — слушать себя — в отсутствии мира”. Причем значимым, соглас­но тематизмам голоса, выступает то, “что привилегия присутствия как сознания может быть установлена — т.е. исторически конституирована и демонстрирована — только силой превосходства голоса”, а это выступает “трюизмом, который никогда не занимал переднего края феноменологической сцены”. Деррида далее про­должает: “…Что делает историю phone совершенно за­гадочной, так это тот факт, что она неотделима от исто­рии идеализации, т.е. от “истории разума”, или от исто­рии как таковой. Для того чтобы действительно по­нять, где же лежит власть голоса и каким образом ме­тафизика, философия и определение бытия как присут­ствия конституируют эпоху речи как техническое гос­подство объективного бытия, чтобы правильно понять единство techne и phone, мы должны продумать объек­тивность объекта. Идеальный объект — самый объек­тивный из объектов независимо от актов здесь-и-теперь и событий эмпирической субъективности, которая его интендирует, он может бесконечно повторяться, ос-
таваясь тем же самым”. Продолжая линию рассужде­ний, Деррида констатирует: “Будучи ничем за предела­ми мира, это идеальное бытие должно конституиро­ваться, повторяться и выражаться в посреднике, кото­рый не уменьшает присутствия и самоприсутствия в тех актах, которые на него направлены, в посреднике, который сохраняет и присутствие объекта перед ин­туицией, и самоприсутствие, абсолютную близость актов самим себе. Идеальность объекта, которая явля­ется лишь его бытием-для неэмпирического сознания, может иметь выражение только в таком элементе, чья феноменальность не имеет мирской формы. Имя этого элемента — голос. Голос слышим. Фонические знаки… слышатся субъектом, который предлагает их в абсо­лютной близости их настоящего”. Обозначая в указан­ном контексте тематизм “следа” (см.), Деррида пишет: “Живое настоящее исходит из неидентичности самому себе и из возможности ретенционального следа. След не является атрибутом, мы не можем сказать, что само живое настоящее им “изначально является”. Бытие-первичное должно быть помыслено на основании сле­да, а не наоборот. Это архиписьмо действует в источ­нике смысла. Смысл, будучи по природе темпораль­ным, как признает Гуссерль, никогда не есть просто присутствующее, он всегда уже вовлечен в “движение” следа, т.е. на уровень “значения”… Так как след являет­ся интимным отношением живого настоящего к своему внешнему, открытостью внешнему вообще, сфере не “своего собственного” и т.д., то темпорализация смысла с самого начала является “пространствен­ной “. Как только мы допускаем пространственность и в качестве “интервала”, или различия, и в качестве от­крытости внешнему, то никакого абсолютно внутрен­него уже не может быть, ибо само “внешнее” проник­ло в то движение, посредством которого возникает внутреннее непространственного, которое называется “временем”, которое конституируется, “представляет­ся”. По мысли Деррида, феноменология оказывается не в состоянии взломать метафизический горизонт: “Мы рассмотрели систематическую взаимозависи­мость понятий смысла, идеальности, объективности, истины, интуиции, восприятия и выражения. Их общая матрица — бытие как присутствие: абсолютная бли­зость самоидентичности, бытие-перед объектом, до­ступное повторению, сохранение темпорального на­стоящего, чьей идеальной формой является самопри­сутствие трансцендентальной жизни… Живое настоя­щее, понятие, которое не могло быть расчленено на субъект и атрибут, является поэтому концептуальным основанием феноменологии метафизики. […] В метафи­зике присутствия, в философии как познании присут­ствия объекта, как бытия-перед-собой знания в созна-
253
нии мы верим просто-напросто в абсолютное знание как закрытие, если не конец истории. И мы верим, что такое закрытие произошло. История бытия как при­сутствия, как самоприсутствия в абсолютном знании… эта история закрывается. История присутствия закры­вается, ибо история никогда не означала ничего иного, как презентации Бытия, произведения и воспоминания бытия в присутствии, как познания и господства. Так как абсолютное само-присутствие в со-знании есть бес­конечное призвание полного присутствия, то достиже­ние абсолютного знания есть конец бесконечного, кото­рое могло быть лишь единством понятия logos… Следо­вательно, история метафизики может быть выраже­на как развертывание структуры или схемы абсолют­ной воли-слышать-свою-речь… Голос без различия, го­лос без письма является сразу и абсолютно живым и абсолютно мертвым”. Позже, в сборнике собственных интервью “Позиции” (1972) Деррида отметит: “Все эти тексты /книги последних лет — А.Г./, годящиеся, навер­ное, быть предисловием, бесконечным, к другому текс­ту, который я очень хотел бы однажды иметь силы на­писать, или еще эпиграфом к какому-то другому, на ко­торый у меня никогда не наберется смелости, только то по сути и делают, что комментируют фразу о лабирин­те шифров, выделенную в Голосе и феномене”. Дерри­да имел в виду следующие рассуждения: “…мы должны найти другие имена взамен знака и репрезентации. Мы действительно сможем пользоваться новыми именами, если поймем как “нормальное” и предизначальное то, что Гуссерлю, как он верил, надо было изолировать как частный и случайный опыт, как что-то зависимое и вто­ричное,— т.е. неопределенный дрейф знаков, как блуж­дание и перемену декораций, — сцепляющее репрезен­тации между собой без начала или конца. Никогда не существовало никакого “восприятия”, а “презентация” — это репрезентация репрезентации, которая стремит­ся к себе, а следовательно, к своему собственному рож­дению или к своей смерти. Все, несомненно, имеет на­чало в следующем смысле: Упомянутое имя напомина­ет нам о Дрезденской галерее… мы бродим по комна­там… картина Теньера… изображает картинную га­лерею… Картины этой галереи могли бы, в свою оче­редь, изобразить другие картины, которые в свою оче­редь выставили читаемые подписи, и т.д. /фрагмент из “Идей к чистой феноменологии и феноменологической философии” Гуссерля —А.Г./. Конечно, ничто не пред­шествует этой ситуации. Несомненно, ничто ее не пре­кратит. Она не охватывается, как бы Гуссерль этого ни хо­тел, интуициями и презентациями… Галерея — это лаби­ринт, который содержит в себе свои собственные выхо­ды”.
A.A. Грицанов